И снова окутывала его тонкая кисея печали по чему-то утраченному, давнему, чистому, – и как это обозначить, как осмыслить смертным веществом разума? Он понимал, что сокровенное его прошлое было не единичным в многообразной жизни тех лет, и добротная шляхетность их быта, благородных занятий, псовых охот, вечерних соседских визитов, провинциальных балов, званых обедов и даже войн, на которые и отец, и окрестная шляхта отправлялись как на большую охоту – с огромными обозами, с шатрами из драгоценной парчи, с прислугой, с шутами и бубнами, с ценным оружием, место коего было скорее на стенах парадных залов в маетках, чем на бранных полях, – все это прошлое, очищенное временем от дрянных наслоений, только по тусклому, старому блеску казалось нерушимым и прочным.
Героическая эпоха королей Сигизимунда II Августа, а затем Стефана Батория… Славные войсковые походы. Победы. Трофеи. Пиры… Казалось, что прочего и не было вовсе – только эта воинственная шляхетность и благородство прошлых людей… Виденное не однажды острым зрением детства и юности – все это засело глубоко и не вытравимо в пане Цурковском, и когда умер отец, умер король Стефан Баторий, а до того – он лишился пани Кристины Свентожицкой, столь нераздельно слившейся с этой прошлой и навсегда утраченной блестящей шляхетностью, может быть, даже олицетворявшей ее истинность, глубину, настоящесть, камень веры (или смысл жизни) треснул напополам, раскрошился кусками, распался в серый ничтожный прах. Значит, прошлое отнюдь не было вечным и нерушимым, как казалось отсюда, из этих надвинувшихся дней на него, – и у прошлого был свой конец. В меру бесславный… На первых порах пан Цурковский стремился сохранить хотя бы куски прошлого – вот это поле, вот эта свора борзых, как тогда, и между ними красавица Пани Кристина, – и простой отцовский палаш над давно не разжигаемым камином захламленного дома, – вот и все, что осталось от самого духа прошедших времен.
Пан Цурковский обнял собаку, вдыхая терпкий запах разгоряченной псины, ощущая щекой шелковистость ее шерсти. Да, вот все, что осталось. Ибо ежели отнят дух, отнят и смысл, – и вещь, какой бы они ни была, становится недоразумением, залетевшим в новый строй понятий, событий и чаяний, что называемо уже новой эпохой. Прошлое остается в памяти только, но и память смертна, конечна, ибо угасает еще при жизни наследника и умирает окончательно с ним вместе. Но ведь все это было так недавно, – и живы люди еще, при ком звенела мечами и золотом звонким славная эпоха короля Стефана, жив староста Струсь – да-да, тот самый брацлавский пан Ежи-Юрась, который так и не дождался, похоже, в те давние годы даров от старого Лешека Свентожицкого…
Сердце пана Цурковского ударило сильно в клетке груди и на мгновение замерло. Пальцы непроизвольно сжались в собачьей шерсти, и тут он ощутил, с какой мертвенной болью затекли ноги его, – нет, он не хотел и не будет думать об этом…
Зачерпнул горсть снега, тронул губами холодный и чистый белый пух родины. Затем разгреб снег ладонями до самой земли, – вот она: обледеневшие, но все еще зеленые травы, былки, персть, зерна, белые семена неведомых растений… Эта земля со всем, что на ней есть, осталась за родом Цурковских.
Сколько же и
Ты стоишь любви. Опустошенных дней жизни. Ибо третьего – нет.
Он не думал о том, откуда и как взялась эта пустошь, записанная в брацлавских книгах гродских за родом Цурковских. Все было, в отличие от старого Свентожицкого, по закону и правде седой старовины. Дарована еще королем Сигизмундом I Старым из славного великокняжеского рода Ягеллонов во время Великого княжества Литовского, до Люблинской унии, за воинскую доблесть против давних мятежных козаков прадеду пана Цурковского.
Их род всегда славился неустрашимостью. Он не знал, кто тут жил и возделывал эту землю до прадеда, да это было неважно вполне. Семейное предание повествовало, что прадеду пришлось устроить здесь небольшую домовую войну и выжечь дотла несколько сел, прежде чем он утвердился в брацлавских пределах. В одном из сел была деревянная православная церковка – она тоже погибла в огне. Ныне никто из живущих не знает, где стояли те села, – все забыто. Прошло более полувека с тех пор. Земля принадлежит им, роду Цурковских, и род этот знатен вполне, уважаем. Да, они никогда не страшились смотреть смерти в глаза, не страшились врагов. И потому странными показались молодому пану Григору слова отца, когда старый Свентожицкий поехал отсуживать в Брацлав это поле: «