Это кратко и горестно вспомнилось пану Цурковскому, когда он шагал через поле, которое таки осталось за ними и без участия отца в судовых рочках того давнего года, когда на престол Речи Посполитой только-только взошел король Стефан Баторий, сменив недолгого короля Генрика, любимого сына Екатерины Медичи, убежавшего из Речи Посполитой в гонитве за французским престолом. Шел пан Цурковский к темнеющей полосе королевских угодий за заблудшей собакой, носящей столь сокровенное имя. Но не это в воспоминании было главным, ибо принадлежало событийной истории, а то, чего не уложить в ряд обычный и общий, ибо никогда и ни у кого, как казалось пану Цурковскому, такого не было, ибо сопряжение с возвышенным чувством, зрительным образом и ароматом старых шляхетских времен создало то, чего у него никому не отнять, – но, Боже мой, как странно, что так долго он не вспоминал этого сокровенного и прадавнего, – как сладко, трепетно, скользко звучал и струился шелк ее темно-фиолетового платья и как плескалось, покачивалось в его страстной горсти ее живое девичье тепло…
Нет, подумал пан Григор. Не нужно об этом. Это страшно, невыносимо и больно. Мне потребовалась целая жизнь, чтобы забыть…
И шагал по снежному полю решительными и злыми шагами – к рыжей статной борзой, сжимая в хрустящем неистовом кулаке свой нагай и уже предвкушая, как будет безжалостно сечь эту сучку Кристину за ослушание, за промедление, за потерю добычи, за все, что случилось когда-то давно, и за имя ее… Да, и за имя.
У него уже ничего не осталось от молодости – ни прошлого яркого солнца, ни дивного звучания красок и полутонов всего, что наполняло те дни, ни воспоминаний. Все как-то пожухло, иссякло, прошло. Ничего не осталось, кроме страсти к созерцанию и переживанию яростного собачьего гона по первому снегу новой зимы, когда холодный воздух так сладок и чист, что, кажется, вымывает из нутра его всю человеческую скверну и нечистоту. И он словно на краткое время преображается, выпрастывается из кокона повседневности и обыденных дней-близнецов. А прочее… Что в этой жизни, если ничего более не доставляет ему ни радости, ни упокоения?..
С того самого дня, когда пани Кристина уехала со старым паном Лешеком в Брацлав, мир лишился всех красок, стал черно-белым. Если не серым, ничтожным, ненужным, – и в этом мире предстояло влачить свою жизнь до конца.
И печаль уже была неуместной. Увы. Оставалась одна только ярость. И еще – ожидание первого снега и гона по этому снегу вышколенных борзых.
Это поле осталось за ними.
И ныне он охотится здесь.
Конечно, он не настоящий хозяин этой земли – после смерти отца, пана Мечислава, он перестал засевать поле твердой пшеницей. Это не поле уже – пустошь. Единственное его назначение для неуклонно стареющего хозяина – псовая охота. Она стоила ему Пани Кристины.
Подойдя к собаке, рубанул ее нагаем. Она заскулила и преданно закрутилась под его сапогами. И тут пан Цурковский увидел человеческую руку, вывалившуюся из-за пятнистого березового ствола.
Замерзший или умерший от голода человек был достаточно молод. По обличью русин. Пан Цурковский подумал еще раздраженно: сколько нечисти шляется по нашей земле… Пусть сидит здесь и дальше – лесному зверью пойдет в пропитание…
Повернулся лицом к своему полю, кликнул собаку и пошел от березы, от леса. Но собака осталась сидеть подле трупа.
Боже мой, думал пан Цурковский, уже и в этом, столь долгожданном снеге и гоне собак нет забытья, как и нет совершенства. Ну откуда упало сюда это тело? Зачем?
И снова шел к Пани Кристине, упорно не отходящей от помершего холопа, – и не думал уже ни о чем, – без злобы, без раздражения рубя ее по бокам нагаем, – день, столь ожидаемый и так предвкушаемый, был напрочь загублен. И не шляхетная сучка в том виновата, но этот померлый русин, потому что хоть и не стоит чужая жизнь ничего, хоть и навидался пан Григор подобного вдоволь, но этот день первого снега и гона должен был во всем пребывать обновленным и чистым. Принадлежать только ему.
Увы…
Сучка крутилась под ногами, оскаливая клыки, затем передние лапы ее подломились, и она на брюхе подползла к господарским испачканным сапогам. Он присел над ней, зарыл пальцы в холодную длинную шерсть, рыжую с белым, погладил вислоухую голову:
– Ну что тебе в нем, Пани Кристина?.. – спросил тихо.
Борзая смотрела на него почти человеческими глазами.