Пан Цурковский наклонился над замерзшим русином, отвернул пальцем веко его, брезгливо похлопал слегка по щекам. Русин застонал. Делать было нечего пану Григору, и он отстегнул от пояса серебряную походную фляжку, двинул слегка кулаком русина по скуле, устанавливая его непокорную голову в нужное положение, и влил за зубы его несколько капель драгоценной выборовой горилки. Русин закашлялся, и взгляд его стал наполняться осмысленностью.
Каждый жить хочет, – подумал пан Григор нечто необязательное, цедя стопку и себе самому. Выпил, занюхал рукавом охотничьего кунтуша и сплюнул в снег белой шипучей слюной. Заткнул фляжку, повесил обратно на пояс. И только потом спросил парня:
– Можешь идти?
Тот ничего не ответил.
Как ни противен был он пану Цурковскому, однако новая неожиданная забота несколько его развлекла, – милосердствовать было приятно, как оказалось, да и мысли и неотчетливые чувствования, раскалывающие в куски его голову, отступили на время, и он с напускным гневом разметывал сапогами своих бестолковых набежавших борзых, ругался
Дома свалил русина в сенях и кликнул служанку:
«Вот тебе, девка, жениха я нашел… Вышел на русаков, а приволок русина тебе… Приведи его в чувство живое и накорми чем-нибудь, а потом я разберусь, кто он такой и что делал в королевском лесу».
И больше не было в нем раздражения, хотя потрудился он вдоволь, пока тащил этого холопа с отдаленного поля до самой усадьбы, – ныли с непривычки плечи, саднили руки, вызванивало от усталости в голове. Пан Григор ополоснул руки от грязи водой и, размышляя, чем скрасить усталость от неожиданного своего милосердия, спустился в подвал. Возжег свечку и увидел всегдашнюю пустоту и заброшенность своего рукотворного подземелья – широкие полки вдоль стен, покрытые претворенной в слой земли пылью, пустые стеклянные четверти, мохнатые от пыли, порожние бадейки, нечищеные котлы-казаны, которые браны были в давние походы под Смоленск еще при короле Стефане, а как походы те кончились, так и брошены здесь в непотребстве, ржавые цепи, невесть для чего свисающие со стен, и в дальнем углу, мусорная куча старых сломанных алебард с обглоданными мышвой держаками, – сложили, дабы исправить, да так и забыли. То ли было здесь в прежние времена?..
Постучал по бочке угорского, на слух пытаясь определить, сколько осталось в ней на питие и усладу, затем подставил кувшин, выбил пробку и нацедил золотистого цветом вина. Несколько капель упали на земляной пол, и, перебивая сырой дух запущенного подвала, поплыл тонкий, кисло-сладкий дух как бы овеществленного солнца.
Сколь многообразен мир, в котором живем, думал пан Григор Цурковский, поднимаясь по каменной лестнице к свету, вот ежели остаться мне навсегда в этом погребе, – мир сузится до сей омерзительной темноты, провонявшей мышиным пометом; выйти на свет, в мой праотеческий дом, – и мир будет домом, и жизнь будет какой-то иной, нежели в погребе и в подвале. Хотя что есть моя жизнь – в доме с подвалом, или на поле, или в том же Брацлаве?.. Она есть достаточное ничто, ибо, как говаривали древние, не место красит человека… Будь иным я по сути своей или по духу, – я и в погребе затхлом своем, в коем нет доброго ничего, кроме допиваемой бочки с угорским, смог бы жить сотню лет в счастье и в радости, жизнью осмысленной, глубокой и сокровенной, а нынешнему мне подай хоть все царства мира, – обернешь ли за золото иль невиданной властью время вспять, станешь ли молодым и доверчивым, воскресишь ли Кристину?..
А если и воскресишь – что потом? Разве смерти больше не будет?..
С тем и сел на широкую лавку, покрытую старым арабским ковром, доставшимся еще молодому отцу, когда делили добычу после одного из походов на волохов, с тем наливал вино из кувшина в серебряную мятую с боков чашу, с полустертым славянским узором по краю, – и чашу сию знал он с младенческих лет, и помнил самого деда Януша с этой чашей в руках, – вино, выпитое из нее за все эти годы, составило бы целую реку, пожалуй, – и пил, едва не захлебываясь угорским, не различая оттенков вкуса его, топя меркнущий светлый образ ее, той самой пани Кристины, глядящей на него издалека…
Угорское только с виду было вполне золотистым, и когда Мотря-служанка привела едва передвигавшего ноги русина, мир виделся пану Цурковскому кроваво-багровым уже – все качалось и плыло перед глазами. Он что-то хотел промолвить химерным фигурам, попавшим во взор, но язык упрямо отказывался складывать звуки в слова. Он махнул служанке рукой, и та, поклонившись господарю, будто провалилась сквозь землю. Русин же остался стоять.