Борзые пана Григора Цурковского, самозабвенно гонявшие по первому снегу крупных линяющих русаков, добежав до закраины королевского леса, замешкались, закружились рыжим огнем близ березы-свечи. Пан Цурковский не мог уразуметь, что случилось с его вышколенными собаками, – издали было не разобрать ничего.
Два русака с прогрызенными загривками уже лежали у его забрызганных грязью сапог. Одна из борзых, именем Пани Кристина, в сей гон, почти у леса уже, настигла третьего зайца, но не вернулась к хозяину, а со сворой добежала до леса и теперь, потеряв по пути полузадохшуюся добычу, заливисто-звонко впрядала свой лай в брех других.
Пан Цурковский в раздражении хлопнул по голенищу нагаем и выругался. Затем поднес к губам серебряный рожок и свистнул своим собайлам. Свора мгновенно остановилась и огненной змейкой потекла через поле к нему. Первую, подбежавшую к владычному сапогу, пан Цурковский вытянул нагаем по костистому хребту для науки. Прочих же просто попинал по бокам, но не сильно. Собак своих он любил и жалел. Не вернулась только одна – та самая Пани Кристина, любимица главная, – она стояла близ березы и смотрела в сторону хозяина, словно звала подойти. Прежде, чем привычное раздражение разгорелось в пане Григоре, мощное, почти вещественное воспоминание обожгло внутреннее его зрение, – да, не напрасно любимой собаке он дал имя любимой некогда женщины, – и чудесным, мистическим образом шляхетный норов Кристины передался собаке… Пану Григору показалось на мгновение, что все это было уже, – именно так и в таком, – и этот чистый снег, и редкое, не до конца еще облетевшее золото листьев в королевском лесу, пятнающее темную стену его, – и все это было, – и под этой березой-свечой стояла в прощании навсегда та самая – настоящая – пани Кристина, обернувшаяся к молодому тогда пану Григору Они расставались всего на несколько дней: панночка отъезжала с отцом, важным старым паном Лешеком Свентожицким в Брацлав на судовые рочки, где пан Лешек намеревался решить в свою пользу спор о том самом поле, на коем стоял ныне, спустя целую жизнь, постаревший пан Григор Цурковский, то бишь отсудить поле это посредством богатых даров или неких посулов пану старосте Струсю у Цурковского-старшего.
Они, Цурковские и Свентожицкие, были соседями довольно долгое время, – еще в отцовской юности пан Лешек с головорезами из степей наехал на маетность прежнего господаря и соседа, чье имя быстро за ненадобностью позабылось, и вырезал всех, кто жил в том шляхетском гнезде, дабы не судиться потом долго и праведно с прежним хозяином этой земли. Понятно, что вину перед брацлавским урядом той поры пан Лешек переложил на козаков, с которыми прибыл сюда: это они всех убили, пограбили дом и усадьбу и убыли незнамо куда… Да куда еще? В Запорожье, куда же еще, откуда выдачи нет и не найти там никого невозможно, – концы в воду… А он, пан Лешек, с парой верных гайдуков пытался спасти там кого-то, раны перевязывал умирающим и занявшийся пожар тушил…
Ну, и по праву такого участия сочтено было старостой и воеводой о том, что пан Лешек Светожицкий имеет полное основание водворится на месте том, от разбойников опустелом. Ну, старый Цурковский говорил сыну, что без подарка уряду дело не обошлось, но это дело их не касалось. Под старость у пана Лешека силы тела иссякли, но появилась некая страсть к расширению земельных владений, отчего-то он стал беспокоиться о том, что может от голоду и внезапной бедности умереть. Что там в голове такое сложилось у пана-соседа, но вот решил он, что от голода и от бедности спасти его может только это вот поле Цурковских. Потому и отправился он на судовые рочки в Брацлав, к пану Ежи-Юрасю Струсю, недавно водворившемуся на гродском старостве. Захватил с собой и пани Кристину, красавицу-дочь, – обновки купить в брацлавских крамницах и вообще на людей посмотреть. Старый Цурковский был на удивление спокоен тогда, хотя домочадцы, кроме пана Григора, взывали к отмщению за столь низкий и коварный поступок со стороны давнего и достопочтенного соседа. Мать удивлялась:
– Мечислав, но почему ты с владельческими бумагами не поедешь тоже на рочки?.. Чем пан Лешек сможет перебить грамоту короля Сигизмунда I Старого, Ягеллона?
Старик же только прятал в вислых усах своих некую печальную усмешку и говорил:
– Лучше усилим молитвы к Пресвятой Деве Марии…