– Изволите рассолу испить?.. – откликнулась на излюбленное ругательство заспанная служанка.
– К бесу рассол твой! – разгневался отчего-то пан Цурковский. – Где тот лайдак, которого я привел на свою голову?
– Спочивает, – ответила Мотря, – слабый он после смерти…
– Dobrze, пусть спочивает до завтрева, – сжалился пан Цурковский, он только теперь понял, что на дворе стоит глубокая ночь, и сказал примирительно: – Ладно, давай уж рассолу, в голове все спеклось…
Утром стоял подле окна и хмуро смотрел на густой, замутнивший свет дня снегопад. Какая ранняя осень в окончание этого странного года… Ему уже ничего не хотелось – ни охоты, ни яростного собачьего гона по девственной белизне, ни золотистого угорского. В душе зрела какая-то глубокая и всепрощающая печаль – и он уже ни о чем не жалел. Что делать, если столь изжито место сие, что нет ему покоя ни в чем? Что сам он не может понять для чего и зачем явлен он высокими небесами из вневременного беспамятства некоего в этот смятенный и страшный мир, где по видимости и не было ничего, кроме зла и насилия? Впрочем, нет, он прав не совсем – было ведь что-то еще вроде света, ибо в адовой тьме ни он, ни кто либо другой не смог бы прожить и мгновения…
Да, этот видимый мир, сужденный ему, равнозначно делим на зло и добро, на уродство и красоту, – прекрасна и гармонична земля, велика и необозрима во все стороны света; чудно солнце, согревающее благостыней своей все живое и неживое на этой земле, – как удивительно соразмерно сотворено все сущее в этом мире!.. Зло же гнездится в падшем естестве человека, возрастает в страстях, взбухает смердящей пеной и выплескивается вовне, сжигая все окрест и сжигая самого человека, – так, по всей видимости, сотворяется история человечьего мира, из великих грехопадений, великих глыб воплощенного зла, подминающих порой целые народы, и никакого законного искупления нет, ибо и законы сотворены носящими зло, никакой надежды на победу добра не остается единичному человеку, кроме упования на верховную и конечную справедливость Страшного Суда Божьего…
Где ныне Нерон, – думал пан Григор Цурковский, глядя на большие снежные хлопья, тяжело падающие кусками на землю за тонким, давно не мытым стеклом. – Где – «сапожок»-Калигула? – разве неистовство в зле отменило их смерть? Не отменило, но, напротив, приблизило даже. Где сонмы иных палачей и мучителей, сплетшиеся в некий губительный терновый венец на челе вещной и видимой истории мира?..
Вместе с остаточной горечью от невозможности все это изменить или переверстать на свой лад, душа его погружалась в некий глубинный покой, разросшийся из горчичного зерна необыденных размышлений, – и пан Цурковский понял вдруг, что и в этом он не совсем прав, ибо человек не всегда отменял злой своей волей божественную гармонию мира, ведь история сохранила и добрые имена, уцелевшие от сатанинских погромов, – тот же Пракситель, Сократ и Эсхил, а после – Марк Аврелий, и рядом во времени – апостолы и первомученики на окровавленном песке римских амфитеатров, – разве это вне истории, вне живущего сейчас человека?.. Все зависит от взгляда, избирающего себе по нутру либо цепь злодеяний, либо идеальное и совершенное умиротворение и любовь золотого века, коего, ко всеобщей печали, не воскресить… Но и то, другое представление о минувшем будет неверно, ибо никогда не бывало чистого цвета в той жизни, которая неостановимо течет. По устроению Божьему мир глубже, шире, сложнее и противоречивее, чем казалось даже великому мыслью Платону, – и никому не дано понять его до конца.
Значит, – смириться. С молитвой
Он отступил от окна, за которым по-прежнему белела и опускалась на землю новая зима его жизни, ступил в глубь комнаты и наткнулся взглядом на древнюю книжищу в истертом кожаном переплете со следами мелких мышиных зубов, лежащую на столе, – он раскопал ее третьего дня в кабинете отца в поиске нужных бумаг для начинающихся под брацлавскими стенами судовых рочек этого года. Из титула следовало, что издал ее почти сто лет назад венецианец Альдо Мануччи Старший, наименовав «Греческие послания». И это тоже – прошло без следа, – думал печально пан Григор, – какие-то безвестные греки когда-то и где-то писали письма друг другу, – и у них тоже была своя жизнь: детство, отрочество, возмужание, старость, как у меня. Они зачем-то родились в сей свет. Что-то делали. Кого-то любили. И их больше нет. Не осталось даже могил, не осталось наследников, не осталось того, что делали они своими руками, – ничего не осталось от них, кроме этих ненужных и смешных оттого писем, таких же мертвых, как и сочинители их… Развернул книжищу и прочел по-латыни первое, упавшее в глаз:
«