Староста Ежи-Юрась, преступно обманутый мятежниками, что вдерлись в Брацлав так неожиданно, что он не успел даже поджечь фитиль главной мортиры и оказать бунтовцам хоть какого-то сопротивления, был лишен всех полномочий городской власти. Его выгнали из резиденции в замке, откуда открывался такой замечательный вид на Брацлав. Среброчеканные кубки его были расхищены, сентифолии-розы – растоптаны сапогами, батальные полотна на стенах со светлыми ликами победителей-королей, исполосованы ножами и саблями. Наградное оружие от короля Сигизмунда… Эх, да что о том вспоминать!.. Верные люди успели вывезти Марысю и подростка Элжабету, и за то уже надо было благодарить Бога.
Гетман Павло Наливайко, который водворился в резиденции старосты, только расспросил пана Ежи-Юрася о городском хозяйстве, о казне, о припасах, о сообщении с Варшавой, с Винницей, с Луцком и с Кременцем, и с городским воеводой Иваном-Янушем Збаражским, старостой кременецким, расспросил и о собирающейся под стены на судовые рочки шляхте окрестной. С тем и был староста Ежи-Юрась отпущен на все четыре стороны, сдав козакам связку ключей от комор. Но предварительно – староста едва не погиб, был ободран, раздет, изуродован и подвержен позорному осквернению. Пан Тадеуш Ковальчук дал бывшему старосте притулок близ кузни, и теперь пан Ежи-Юрась ютился, подобно холопу последнему, в некоей каморке, в которой стойко пахло прогорклым и тягостным духом перекаленного железа. За пределы кузни пана Тадеуша староста выходить без особой нужды не хотел: пусть уж Наливайко с клевретами думает, что пан Ежи-Юрась оставил свой город на произволяще. Да и потом: как он мог оставить свой город? Под стенами табором стоит шляхта в ожидании судовых рочек. Где-то под Кременцем или под Луцком – разрозненные отряды кварцяного войска уже встали на зимование.
Рано или поздно до Збаражского дойдет весть о захваченном городе. Смута эта прейдет, как преходит все под небом земли, козаки в конце концов уберутся из города, оставив поруганным и разгромленным все, что только можно испоганить, но ничего, ничего – главное, чтобы до времени сохранилась его жизнь, а там он все наверстает и со всеми проблемами разберется. Посему – до срока – пан Ежи-Юрась маялся тоской и бездельем, слушая днями напролет звонкий перестук молотков кузни, где пан Ковальчук безмездно с утра до ночи со своими подмастерьями подковывал
Да, – думал пан Ежи-Юрась, – все было недвижно и прочно, подобно стенам брацлавским, – и жизнь в городе тлела и двигалась невесть куда, как и должно ей двигаться. И был он в силе, в почете, в довольстве – да, было, все это было… Полно, уж не сон ли некий привиделся старосте Струсю, – и есть он по сути вовсе не знатного рода-достоинства, но есть урожденный холоп, и вот уснул он после тяжкой земельной работы на поле и привиделся под утро странный сон золотой, что жил он в достоинстве старосты столицы Подолья?.. И вот он скоро проснется – и не было ничего: омоет чело, съест миску сухой каши без масла и пойдет выгребать из стайни навоз… Он щупал тело свое в липком ужасе и испуге, щипал крепко за толстую кожу предплечий – да нет же, он чувствует колкую боль, и значит, все это было с ним – было и минуло?.. Да как бы не так!.. О чем там он думал, чем наслаждался, – тогда, до этих позора и ужаса, – о сентифолиях-розах, о славе невящей… Немо, леденяще, бездонно его настигало отчаяние, и он старался не думать, напрочь забыть о том, что было насущно и вещно вчера, ибо ничего, кроме саднящей боли и стыда за сегодняшнее его состояние воспоминания эти не приносили, но сознание и разум уже неподвластны были ему, и ширились в раскрытых в полночь глазах недавние отблески его мерной и такой обманчиво-прочной жизни, коей уж нет, – и в многоцветье, в движении, в звуках колоколов и литавр воссоздавались из густой темноты ежегодные судовые рочки – блистательные смотрины окрестной шляхты, подвластной ему, где старосте не столь приходилось рассуживать и разбирать привычные горделивые притязания шляхтичей на рощи, балки, ручьи и холопов, сколь показывать полноту и безмерность власти своей и, конечно же, принимать богатые подношения в знак уважительный. Так сказать, посольские дары в брацлавском таком разумении. Да, все это было – а будет ли еще хоть однажды?.. Или ход фортуны его неумолим, непреложен и скор на расправу?.. Но в чем, в чем он прегрешил перед Богом и королем Сигизмундом?..