И почтеннейшая публика разделилась: лохи… ой, то есть гости, которые были не в курсе наших дел, даже слегка отшатнулись, испугались – а мои друзья сделали всё возможное, чтобы не хохотать слишком громко в присутствии государыни. И драконы прикрыли физиономии рукавами, чтобы было не видно, как они хихикают.
А Ольгер, пьяное чудовище, обнял Далеха за плечи и выдал проникновенно:
– Ну я ж говорил, старина: настоящий огонь ощущается Даром, а твои миражи – нет!
Далех ухмыльнулся до ушей, щёлкнул нашего алхимика по носу – и сделал вокруг него целую метель огненных бабочек. Виллемина протянула руку – и бабочки стали садиться ей на пальцы, превращаясь то в распускающиеся розы, то в крохотных райских птиц с дымными хвостами.
– Потрясающе красиво, – сказала Виллемина, любуясь. – И, право, неважно, дорогой шаман, иллюзия это или нет. Это поэзия.
– Эта поэзия, эта иллюзия – пригодятся нам, великая мать, – закивал Далех. – Когда великая мать найдёт хоть каплю времени – пусть позовёт шамана. Шаман ей ещё покажет. Только великой матери, только её глазам покажет.
И как-то так они с Виллеминой переглянулись, что я снова подумала: никакие это не салонные фокусы. Это кусок особого Дара южан – и нам ещё пригодится.
В общем, у нас всю ночь был праздник. А на рассвете наставники Лейф и Элия обвенчали Ланса и Мельду в храме Путеводной Звезды и Благих Вод. И не получилось у них тихой свадьбы, где только я и родители: их поздравляла вся столица. Люди Раша привезли бочку лилового вина, – ну, которое делают в Горном княжестве и которое стоит, сколько я знаю, будто на золоте настаивается, – и Раш с леди Гелидой сами всех угощали. Виллемину газетёры сняли на светописную карточку – как она обнимает сияющих жениха и невесту, а у невесты в руках очаровательный букет из белых роз. Вильма мне ещё успела шепнуть, что за этими розами послала сразу, как ей сообщили о возможной свадьбе.
Я её тоже обняла. Она всё делала правильно – и это сделала правильно. Ощущение было такое, что любовь встаёт над нашим городом, как рассвет, – и мы все, все жители города вообще, верили, что силы ада провалятся в преисподнюю очень скоро.
Клай мне принёс бокал горского вина – и я немного отпила, за победу и за будущий мир.
А потом бал кончился – и нам всем пришлось вернуться в войну.
Обнаглели мы до последних пределов. Ну уж я – во всяком случае.
Потому что год назад я бы о таком даже подумать не смела – вернее, мне бы просто в голову не пришло. А сейчас – ну а что такого? Ну просто Фрейн спит урывками – и хочется найти время, чтобы ему немного отдохнуть. И мы обряд сдвинули: не после полуночи, а сразу, как только наступили какие-то сумерки.
Весенние же сумерки. Ещё не очень поздние.
Мы с Клаем провели этот обряд. Клай очень радовался, а Барн был просто в восторге, как малое дитя, даже не пытался как-то себя в руках держать. Можно понять: их ведь сослуживцы, старые приятели, с которыми боевое братство и всякое такое.
Фарфоровые гренадеры вышли даже лучше, чем фарфоровые морячки. Люди мэтра Фогеля многому научились, да и технология у Рауля теперь была немного другая. Когда перед тобой не просто дух, а реальное тело – гораздо легче добиться некоторой индивидуальности у фарфорового лица. Я рассмотрела наших новеньких и убедилась, что Рауль – скульптор очень хороший. Не такой, как Глена: Глена старалась сделать очень красиво, а Рауль – особые чёрточки ухватить, может, даже характер в некоторой степени.
И каучук в мастерской начали использовать основательно, работать с ним тоже научились здорово. В какой-то степени он заменял фарфоровым мускулатуру, ну и само искусственное тело стало плотнее и в то же время гибче. Ватные мундиры – тяжеловаты. Мы планировали морячков тоже доработать со временем.
А привязывали мы всех бойцов двумя Узлами. Третий Узел – после победы. Я им так и объяснила: мессиры, милые, так воевать будет удобнее: не больно, если ранят. А человеческое тепло мы ещё успеем получить. Вот разобьём врага, выгоним ад в его логово – и будет тепло. И осязание, и живая ранимость, и вот это всё… Божье всё, в общем.
А гренадеры, между прочим, вели себя гораздо несерьёзнее, чем моряки. Видимо, потому что только что были живые, не отвыкли ещё. В часовне – ещё туда-сюда, а как только вышли, так и начали тыкать друг в друга пальцами и хамски ржать.
– Смотри-ка, Боур-то не сказал, что у него на носу бородавка была!
– Дамочкам нравиться хочет!
– Ой! Ой! Усы! Усы-то! Генеральские!
– Глазки всегда хотел голубенькие, га-га-га!
– Грудь-то, а?! Колесом! Грудь-то!
– Орденов влезет – воз!
– Холлир-то, братцы, чёлку себе отпустил! Воши не заведутся, так моль съест!
– Одно плохо, мессиры: рома не тяпнешь!
И Барн ржал и тыкался вместе со всеми, его тискали и обнимали, физиономия у него была блаженная – я понимала. Я вот так же обнимала Вильму, каждый день, каждый раз – никак не могла успокоиться: вот, не дух, тело, какое угодно, но тело.
Дух – это в чём-то утешительно, но… я уже успела понять: всё равно нестерпимо.
Человек уже не твой, а Божий.
А эти обормоты – они пока ещё были наши.
