Оценивать услышанное Салтыков не стал, но подумал, что этот попутчик тоже попросит пару жетонов. Не сразу, но попросит. Скорее всего, как традиционалист, вечерами вместо Брамса слушает Панину. Принцип известен: меняю русалку на свежую рыбу. Салтыкову нисколько не жалко было неизвестных ему Юлю, Свету и Марину, от которых бежал циркульный поэт, но вот ту, что обломала его со штопором и презервативом, он зауважал.
«Альманах „Шпицрутены“ знаете?»
Салтыков покачал головой. По бритой голове попутчика (назвался Сергеем) весело разбегались строчки стихов, самого, видимо, циркульного происхождения.
Аверс чучу ингом насин…
Армейские шорты, майка-алкоголичка. Спина, похоже, также исписана, концы строчек выбегают из-под майки.
Листом и нас…
Мин коус…
Соти…
Тираж единичный, штучная работа, зато стихи эти без всяких книгопродавцев и других посредников движутся по просторам родины, открыты всем, читайте, радуйтесь, никаких препон в постижении. Перед отъездом Салтыкова из Москвы Ирина, дочь, тоже грозилась расписать плечи и шею афоризмами отца, часто цитируемыми в прессе. «Зачем тебе это?» – спросил он. «Чтобы вы с мамой не считали меня несамостоятельной». Он засмеялся: «Мы и так не считаем». Она ответила: «Значит, и себе врете».
А бритый поэт радовался разговору.
Света, Юля и Маринка – еще раз перечислил он своих девушек.
Робкие, нежные, но мозг, суки, сосут мощно, как древесные корни.
Указал на бабку в черном: «Во, глядь!» Бабка шла по обочине и вела за собой на веревке корову, тоже в черном. В смысле, корова тоже была черная. У коровы тяжело ходили бока. Переступала раздвоенными копытами, пускала стеклянную слюну с толстых пористых губ. Совсем как две сестры. «Вот обрасту перьями и улечу!» – восхищенно качал головой поэт.
Обедали в стойбище онкилонов на озере Ая.
Прохладное кафе с террасой, выходящей прямо на воду.
На берегу сотни молодых людей – и онкилоны, и выпестыши перемешались.
Салтыков глаз отвести не мог. Если уж рубашка, то под кардиган, под жакет, никаких этих вышивок, стразов, перфорации. «Бу-га-га!» Пестрые принты, электрические цвета. «В мемориз!» Ценители, из одной зоны перемещающиеся в другую, боящиеся упустить хоть что-нибудь из новинок обожаемых мастеров. «Жжошь как агнимьот». Да и впрямь, почему нужно любить родину только в цеху или в тиши кабинетов, – у высоких костров она ничуть не печальней. Вон как взлетают искры даже при светлом дне. Лодки, синее небо, оранжевые беседки. Купальники неонового цвета, царские пуговицы с блеском, огромное табло:
137…
112…
И плакат на стене бревенчатого флигеля: «Долой салтыковщину!»
Тут уже чувствовалась определенная драматургия.
«А вы чего ждете от идущего голосования?»
Рябов ответил не задумываясь: «Свободы!»
«Свободы от чего?»
«От прошлого, конечно».
«В каком смысле?»
«Да в самом прямом! Нам в классике холодно. Мы к живой жизни тянемся, а нам всё толкуют и толкуют про мертвецов. Проект Закона о защите прошлого, он тоже выдвинут живыми мертвецами. Надоело! Пусть Кистеперый и его компания без нас вдыхают свою классическую плесень. Как хороши, видите ли, были розы! Год Тургенева объявили! А розы-то вот именно –
…нью сновиденья…
…сает вдруг на миг…
…житой мученья…
…чты далекой лик…
«Лишь за гранью сновиденья… Воскресает вдруг на миг… жизни прожитой мученья… и мечты далекой лик…» – восстановил по памяти Салтыков. Неужели цареубийцы впрямь нравятся онкилонам?
«Наверно, еще и прозу пишете?»
Бритый поэт даже рассмеялся от удовольствия.
«А сюжеты где берете? Придумываете? Подслушиваете знакомых?»
«Да ну! Знакомых! – рассмеялся поэт. – Знакомые как раз чепуху несут. Все сюжеты давно изобретены, все герои давно расчислены. Черпай из прошлого, вскрывай прошлое, на то и формировались в недрах земли и общества нефть, уголь, алмазы, литература. Ну, вспомните, чем там, в прошлом, работали? Гусиным пером, перьевой ручкой, цанговым карандашом, пишущей машинкой, а наработали на века. Почему же теперь этим не пользоваться? Вот задумывались, для чего в АлтЦИК едет этот чиновник? Ну, я про Салтыкова, про Кистеперого. По глазам вижу, что не задумывались. А у него задача – отказать нам в богатствах прошлого. Резко отказать. Сделать недоступным все наработанное предшественниками. – Он даже моргнул от возмущения. – Это как запретить навсегда добычу нефти и газа. Вы только вдумайтесь, какой-то Кистеперый предлагает закрыть для нас все, что триста лет нарабатывала для нас отечественная литературы. Это же несметные несчитаные богатства! Им что, теперь лежать в пыли и в ничтожестве?
«А вы-то о чем пишете?»
«О состоянии наших душ».
«Для меня, обывателя, не поясните?»
