Этим она и взяла онкилонов: довела до совершенства давно известный сценический закон – частым повторением одних и тех же слов доводить собственные чувства до уровня чуда. «Ах, маменька, совсем не пойдет мне голубое!» – чудесно прижимала она ручки к груди, и зал восхищенно стонал. «Голубое мне совсем не пойдет!» Недавно на этой сцене был освистан столичный певец, слишком уж явственно восхищавшийся всем голубым, особенно в оборочках; Мерцанова это помнила, ее спор с маменькой был чудесен, весь в угадывающихся намеках, в искренности лукавой. Это же Сибирь, это Алтай, это просторы, это вечный пейзаж души. Тут все когда-то называлось Западно-Сибирским краем, а теперь возведен АлтЦИК, великая реформа работает, утром встанешь – за окном не совсем то, что ты запомнила, когда ложилась, а всё – более прекрасное. Край будущего. Здесь даже сугробы зимой вспыхивают алым, а Степановой, видите ли, голубенькое подавай.
«Нет-нет, маменька, не пойдет мне!» – торжествовала Мерцанова.
«Да как же так, дитя, как же так?» – отчаивалась, трепыхалась, как курица, живая легенда, заламывала сухонькие ручки, восторженное молчание зала казалось ей грозовым. Она откровенно не поспевала за будущим.
Степанова не должна была оправдываться перед Мерцановой, но, к восторгу зала, все время оправдывалась: «У тебя, дитя, глаза разве не темные?»
Зал ревел: темные, темные глаза у Мерцановой!
Женщина должна знать себе цену, а то мало ли какая ситуация.
Потом столичный аудитор въезжал в городок N на приземистой лошади Пржевальского – белой, настоящей, откидывающей чудесную гриву, совсем как примадонна. Из скрытых динамиков грозно звучало, к восторгу забивших зал онкилонов: «На солнце, сверкая штыками…» В этом месте живая легенда наконец спохватывалась. Сто режимов одновременно спорили в ней. Вот оно, хваленое прошлое, а будущее свое Степанова уже давно пережила.
Не все знали, что творческую карьеру Овсянников начинал в пыльном узбекском отделении советской «Комсомолки», когда она еще оправдывала свое название.
139…
112…
Случайные дорожные встречи Салтыков додумывал уже в гостинице.
Машину он бросил у ворот гаража, украшенного эмалированной табличкой: «Осторожно, открывается нечеловеком». Иметь дело с нечеловеком не хотелось, зато бритый поэт Рябов (Рябокобылко) ему понравился. Вот есть же у человека сразу и Света, и Юля, и Маринка, и все, наверное, любят его, всем нравится – творческий человек, губы не гуталином красит. Жалко, талант не передается половым путем. И полковник Овцын остался в памяти. И Николай Рогов-Кудимов запомнился. Интересный народ перекочевывает в сторону АлтЦИКа. Наконец, кабинет, предложенный Салтыкову, тоже оказался неплох. Просторный и открыт в сторону набережной. Птицы лепечут, внутренность леса постепенно темнеет. Совсем как у Ивана Сергеевича.
Думая так, Салтыков провел ладонью по темному резному стеклу трех книжных шкафов, но заглядывать в таинственные глубины не стал, был уверен, что его предварительный заказ выполнен. Письменный стол тоже понравился – с множеством удобных ящиков, с последней переносной моделью Интеля, с удобной клавиатурой. А всю северную глухую стену кабинета занимала «плазма». Напротив – два кресла, диван, несколько в стороне, ближе к окнам, замшелый камень. Торчал тут, наверное, с доисторических времен, гостиницу так прямо над ним и построили, даже муравьев не спугнули.
«Как хороши, как свежи были розы».
Розы на набережной правда смотрелись необыкновенно.
