«Ну, если коротко, вот вам один оригинальный сюжет. Вдруг падает на землю аэролит, и ученые обнаруживают на нем обожженные письмена…»
«Можете не продолжать, я знаю концовку».
«Как это знаете? – не без сарказма спросил бритый. – Наверное, думаете радостно, что взрыв аэролита вызвал полное вымирание онкилонов?»
«Ну, зачем так круто? Я думаю, просто ученые эти обожженные письмена запросто расшифруют».
Бритый насторожился: «И что же они там прочтут?»
«Они прочтут там ошеломляющие слова, – без улыбки ответил Салтыков. –
«Как вы узнали?» – с некоторой неприятностью в голосе спросил поэт.
«Не услышал, а прочитал. У одного мертвеца, как вы говорите, конкретно у Тургенева, год которого нынче объявлен. Замечу, что прошлое русской литературы даже богаче, чем вам кажется. В отличие от запасов нефти и каменных углей запасов там хватит на три вечности».
«Плесенью не отравитесь? – Поэт теперь совсем уж неприязненно смотрел на Салтыкова. – У меня Маринка тоже как заладит про Пушкина, так я ее из дому гоню».
«А Светка?».
«Той все по фигу».
«Ну а Юля?» – усмехнулся Салтыков.
«А Юля на Овсянникове свихнулась. Я даже ревную. Но Юля права, Овсянников – опора всей культурной реформы. Он выдернул нас из животной жизни. – И спросил: – „Аудиторскую проверку“ видели?»
Салтыков кивнул.
Как же такое не посмотреть?
«Аудиторская проверка» как раз шла на барнаульской сцене.
Там онкилоны и выпестыши забили весь зал – хулиганье нынче сидит в классических театрах. В прессе называли спектакль Овсянникова экспериментальным, так сказать, детищем культурной реформы, чудесным оком будущего, другие с пеной у рта доказывали, что и это уже отдает плесенью. Дескать, пора уже и Овсянникова отправить в низовья Индигирки. Там воздух свеж, прозрачен. Там местные онкилоны еще не знают, что Хлестаков запросто пользовался смартфоном. И господь с ними, пусть бродят в садах поломанных, разбитых статуй.
Сандалии пионера с горном
Копыто маршальского коня
Администрация сожалеет о скоротечности времени
Поэт нынче рождается в столице, а умирает все равно на Индигирке.
Только культурная реформа позволила мастерам сцены (как и всем другим истинным творцам) чувствовать себя уверенно. Больше никаких –
«Ну, Машенька, – лепетала пропылившаяся легенда сияющей вдохновенной Мерцановой, женщине-джету, лучу солнца, пылающему сердечному факелу. – Пора, пора. Займитесь, душенька, туалетом. Он милый, милый, – (речь шла о приезжем аудиторе, столичной штучке), – но боже нас сохрани хоть как-то дразнить его. Ведь осмеет, он такой, он выставит нас помпадуршами! Право, приличнее будет одеть тебе голубенькое с оборками».
«Голубенькое? С оборками? – капризно возражала Мерцанова, распахивая чудесные глаза, вскидывая волшебные руки. Прямо как девчонка, рассказывающая об увиденном в зоопарке. Вот, дескать, какие там звери большие, неумные, им есть несут, а они отворачиваются. Если люди произошли от обезьян, то Мерцанова – от самой хорошенькой. – Ну, маменька! Ляпкина-Тяпкина будет в голубом, и дочь Земляники в голубом припрется!»
Мрачные глаза Степановой вдруг засверкали. «Ты, дитя, говоришь мне наперекор!»
На столах, занявших всю северную половину сцены, дребезжали многочисленные телефоны, над каминной полкой возвышались электронные часы, указывающие
«Юппи!» Мерцанова по нескольку раз повторяла одно и то же.
«Юппи!» Над сценой взрывались лучи черного света.
«Юппи!» Как стоны. Как аллергия на ежей.
Это пленяло, все взгляды только на Мерцановой и скрещивались.
