Не имея своего определенного места в пространстве, они везде стараются занять самые выгодные места. Спасая свой еврейский род, они бесстыдно покупают свидетельства о рождении у иноверцев, подкидывают своих детей в приюты. Они как животные. У них все чувства обострены, как у животных. Они чуют запах дыма там, где мы никакого запаха не чуем. При этом они остро чувствуют природную красоту или умело имитируют это чувство. Все равно, когда истинный ариец и грязный юдэ смотрят на один и тот же предмет, это не означает, что они видят один и тот же предмет. Когда этот проклятый род будет полностью стерт с лица земли, останутся только некоторые произведения искусства, созданные ими.
Штурмбаннфюрер поднял внимательные глаза на введенных в кабинет заключенных № 16142 и № 19030. На заключенных посмотрел и гость майора – белобрысый крепкий человек с прилизанными волосами, со щеточкой жестких усов под прямым носом. Бесцветные глаза смотрели без особого интереса, но со вниманием. Знаменитый фашистский ас, сбивший уже более сотни вражеских машин, сейчас был в штатском. Он прилетел в старый форт на своем истребителе, но представлял сейчас не военно-воздушные силы, а лично рейхсмаршала Германа Геринга. Если быть совсем точным, он представлял близких боевых друзей рейхсмаршала, срочно искавших ко дню рождения шефа какой-то исключительный подарок. Кажется, штурмбаннфюрер мог помочь знаменитому асу, и это наполняло его сердце законной гордостью. Он заблаговременно приказал подкормить заключенных № 16142 и № 19030, даже не гонять их на полевые работы.
– Подойди.
Яков послушно подошел.
На нем были короткие полосатые штаны, серая куртка с белыми кругами на груди и на спине, на ногах – разношенные сабо.
– Коммунист?
– Никогда.
– Комиссар?
– Найн!
– Юдэ?
– Никс юдэ!
– Кто же ты?
– Заключенный № 16142.
– Видите, – усмехнулся штурмбаннфюрер, – он все еще проявляет некоторые признаки сообразительности. Так сказать, некие начатки интеллекта. Пусть еще на уровне инстинктов, но…
– Простите, Вальтер, меня интересует не это.
Штурмбаннфюрер понимающе кивнул. Он не торопился.
Стол накрыт, настроение выше обычного, магнитофон подключен к сети.
Глянув на часы, он подозвал Семена:
– Юдэ?
– Нет, русский.
– Русские менее сообразительны, – деловито сообщил штурмбаннфюрер асу Геринга. И улыбнулся. – Не торопитесь, дорогой Адольф, я все равно вас не отпущу быстрее чем через пару дней. Вы заслужили хотя бы короткий отпуск. Используйте его для личных наблюдений за врагами. Вы видите наших врагов всегда с высоты птичьего полета, как и подобает истинному арийцу. Но это может привести к некоторым аллюзиям. Однажды грязный враг может показаться вам достойным противником, а это не так, это совсем не так. За редчайшими исключениями, наши враги – обычно безвольные существа, проводящие жизнь в нелепых мечтаниях. Они не любят работать, зато любят сочинять свою историю. Возможно, со временем наши ученые выведут особую породу низших существ, способных рассказывать такие же истории.
Он щелкнул переключателем магнитофона.
Знаменитый ас Адольф Галланд невольно выпрямил спину.
Высокий голос рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера звучал резко и внятно:
«Речь идет о деле первостепенной важности.
Сейчас, между собой, мы можем говорить об этом деле открыто, но никогда не должны упоминать о нем публично. Этого требует обстановка. Точно так же, как, повинуясь приказу, мы выполняли свой долг 30 июня 1934 года: ставили к стенке заблудших товарищей, но никогда не говорили об этом вслух. Природный такт побуждает нас не касаться указанной темы. Возможно, что в душе мы ужасаемся, но все равно в следующий раз, если это будет необходимо, мы поступим так же.
Сейчас речь идет о депортации и об истреблении еврейской нации.
Звучит это совсем просто: „Все евреи будут раз и навсегда уничтожены“.
И мы знаем, что все здесь присутствующие кивнут и все здесь присутствующие, безусловно, подтвердят: „Искоренение евреев, истребление их – это один из пунктов нашей великой программы, и эта программа будет выполнена“. А потом придут к нам все 80 миллионов достойных немцев, и каждый попросит только за единственного, за порядочного, за своего. Все остальные евреи, скажут они, свиньи и негодяи, но вот этот мой, он – хороший еврей. Один из миллионов.
Возможно.
Но так не должно быть!
Фюрер требует от нас твердости.
