– Нет-нет, это просто неуправляемые эмоции, – засмеялся штурмбаннфюрер. – Помните, что сказал фюрер тридцатого января тысяча девятьсот тридцать девятого года? «В этот день, отмечающий очередную годовщину прихода нашей партии к власти, я хочу напомнить всем, как часто я выступал пророком, за что меня так же часто осмеивали. В период моей борьбы за власть я сказал, что однажды возглавлю государство и нацию и тогда, наряду со многими другими, раз и навсегда решу еврейскую проблему. Именно грязные евреи первыми встретили мои пророчества смехом. Но их смех, такой громкий некогда, теперь, полагаю, застрял у них в глотке». В высшей степени справедливо, не так ли? Не важно, кто эти существа, стоящие перед нами, мы продолжим нашу беседу за коллекционным французским коньяком.
И кивнул офицеру: уведите.
– Нет, Вальтер, нет. Пусть эта египтянка останется.
Он долго любовался эффектным тату. Несколько линий, всего лишь несколько линий. Но идеальная линия – как волшебная палочка. Чтобы уметь так обращаться с нею, нужен своеобразный гений. Присущ ли он недочеловекам? Длинная лебединая шея, маленький рот, вытянутые стрелками глаза. Конечно, в этом есть нечто упадочническое. Но рейхсмаршалу видней. Он лучше знает, как надо правильно обращаться с такими вот произведениями искусства. Просто красивый уютный абажур. Глубокие вечерние размышления. Нежный уют немецкого дома. Странно, что такие стремительные линии можно нанести, не понимая политики фюрера.
Семен и Яков бежали вечером.
Удивительное спокойствие царило над засыпающими полями.
Потом со стороны моря бесшумно скользнули две стремительные тени.
Случайный воздушный английский патруль принял беглецов за фашистов и погнал их очередями пулеметов к торчавшей неподалеку ветряной мельнице. Почти сразу навстречу «харрикейнам» поднялся с земли «мессершмитт» Адольфа Галланда. В коротком воздушном бою он завалил первого британца, а потом поджег машину второго. Но ветряная мельница возникла уже прямо перед «мессершмиттом», и опытный ас не успел набрать высоту. Может, последней мыслью знаменитого аса стало сожаление, что из кожи заключенных № 16142 и № 19030 уже нельзя будет выкроить самый крошечный абажур, кто знает.
Он говорил с ними необычайно благодушно, хотя в глубине души был раздосадован тем, что эти бесконечно малые существа обладают бесконечно большой гордыней. Он обещал сочинить для них превосходный философский труд и переписать его мельчайшим почерком, чтобы они смогли его прочесть; из этого труда они узнают суть вещей. И он действительно дал им это сочинение перед своим отъездом, и том этот был доставлен в Париж, в Академию наук. Но когда секретарь раскрыл его, он ничего, кроме белой бумаги, там не обнаружил.
Ли Гордон Пим родился в 1703 году после Катастрофы.
Он был назван Ли Гордоном в честь деда, автора известного учебника по ориентированию на Мертвых территориях. Закончил Верхнее училище связи, прошел обязательную службу на границах Мертвых территорий, служил в орбитальной Охране Большого телескопа. Астероидный рой, сквозь который прошла Земля в дни Катастрофы, продолжал тревожить планету; гигантское зеркало при Большом телескопе концентрировало солнечную энергию на поверхности астероидов и, создавая тягу испаряющегося вещества, сталкивало их с опасных орбит. Мелкие обломки уничтожались баллистическими ракетами. Простая, нужная работа.
Работая в Охране, офицер Ли получил премию за создание специального рабочего костюма.
Это было необычно.
Офицера заметили.
С рекомендациями двух членов Тайного совета офицер Ли попал в Северо-восточный филиал Старой Базы. Правда, сектор, в котором он начал работу, был связан с Отделом искусств. При полной неопределенности самого термина (искусство) трудно было ожидать значительного роста по службе, к тому же практически все наработки офицера с завидным постоянством уходили в компьютерные файлы, помеченные грифом «секретно». Об искусстве было известно только то (чисто теоретически), что оно якобы смягчает нравы.
Новый вызов на Старую Базу насторожил офицера.
Чудовищное нагромождение каменных складок, перегружающих Южный континент, выглядело как гора тумана. Гора эта не становилась ясней по мере приближения к ней, напротив, расползалась все шире и шире, заняв наконец весь горизонт.
Ли вздохнул.
Он боялся, что его окончательно упекут в Отдел искусств.
И шея побаливала. То ли простуда, то ли меня вчера душили.
Если душили, подумал он, то это офицер Скирли. В шутку, конечно.
