Тогда в камере было сумеречно, пахло нечистотами. Со стула поднялся старший следователь Маркус. Ну да, Маркус, почему-то он запомнил имя. Старший следователь опирался на костыль, было видно, что его это раздражает. А на голом синем полу в беспамятстве валялся некий Ким Курагин – кажется, медик, сотрудник, обслуживавший дальние Станции…
– Почему Z? Откуда такое название?
– Так отдел проходит по документам.
Гайя с каким-то гадливым интересом уставилась на Отто Цаальхагена.
Теперь в камере находился он, о Киме Курагине, наверное, давно забыли.
Зеленоватые глаза Отто Цаальхагена сузились, неприятный румянец выступил на щеках. Гаммельнский дудочник сидел на стульчаке, ниже колен скинув мятые синие штаны. Большую голову все еще окаймляли крупные кудри. Правда, теперь они не походили на олимпийский венок. К тому же писатель не подозревал, что за ним наблюдают.
– Много теперь
Гайя его поняла. И улыбнулась:
– На пару пароходов точно хватит.
Для нее пароход был уже решенным делом.
Какую-то часть надломившихся людей, считала она, нет смысла устранять физически, пусть сами увидят тех, за кого поднимают голос. Гайя смотрела на факты трезво. Она была убежденной сторонницей ценностей Есен-Гу. Она никому не хотела передоверять своего будущего, особенно уродам. Отработанный материал должен рассеиваться во времени и пространстве, так было всегда. У природы, а теперь у
Неудачники. Так точнее.
Природа сама очищает планету от неудачников.
Природа с энтузиазмом сотрясает огромные континенты, обрушивает горные цепи, разражается чудовищными потопами, выжигает цветущие долины раскаленными пепловыми тучами, рассылает по всей Земле мириады и мириады все новых и новых вирусов. Дети вырастут – разберутся.
Но
Гай поднял голову.
Он видел нежную линию лба, чуть приподнятые уголки чудесных губ Гайи – раньше такая малость его смиряла. Но теперь он боялся. Теперь он страшно боялся. Красота действовала на него удушающе. Он предпочел бы сейчас общество матери Хайке, а не зеленоглазой красавицы, пытающейся разобраться с его тестированием. В Экополисе он никому не нужен, это дошло до него. Все отправились в будущее, а его забыли. Он пытался войти в вагон, а его оттолкнули. Он остался один на грязном безымянном полустанке, которому грозит обязательная и скорая медитация (в понимании офицера Стууна). А в поезде, умчавшемся в будущее, нежная Мутти с наслаждением изучает арабскую каллиграфию. Там много других людей, которые когда-то считались его друзьями. И Гайя сейчас рядом с ним только потому, что ее интересуют документы Тэтлера. «Они могут повлиять на события». Верит ли она в это? Вряд ли. Для нее эти несколько часов – всего лишь красивое прощание. Ничем помочь она ему не может, да и не хочет. Как я ничем не мог помочь брату Худы или той болотной женщине, что выкормила меня грудью. Даже родной сестре…
Он попытался успокоиться:
– За что Отто попал в камеру?
– Как многие другие. За длинный язык.
Прозвучало несколько двусмысленно.
– Этого теперь достаточно?
Она поняла и не улыбнулась:
– Мы вынуждены, Гай. Все изменилось. Все кардинально изменилось. Два года назад Дьердь не случайно заинтересовался тобой. Вспомни. – Она все-таки посмотрела на него. – Экополис готовится к Референдуму, все ждут событий, и в этот момент появляешься ты – из провинции, граничащей с зараженными областями. И это у тебя когда-то пропала сестра. И это она когда-то жила с гаммельнским дудочником. И это он когда-то провоцировал всяческие события. Нет, нет, Гай, ты не должен думать о Дьерде плохо, – спохватилась она. – Он обязан отслеживать такие события. К тому же эта твоя сестра… В те годы на нее многое было завязано. Она занималась вроде бы обычными бактериями – риккетсии и вольбахии, если не ошибаюсь. Они не вызывают в организме человека особых осложнений, но штаммы, выращенные твоей сестрой, начали активно проявлять заданную им агрессивность и избирательность.
– Заданную?
– Ну да. Они убивали только женские зародыши.
– Почему именно женские?
