Трофим вскочил на крышу фургона, чтобы лучше разглядеть толпу. Впереди ждали своей очереди и купцы с навьюченными лошадьми, и купцы с повозками, и крестьяне с ослами или просто с сумками через плечо, и цирковые артисты, которые от нечего делать то перебрасывались цветными шарами на лугу, то перешивали рваные костюмы, и ремесленники, которые ехали в город из деревенских мастерских. Стояла даже богатая боярская карета с золотыми сердечками на крыше, окруженная охраной с надутыми рожами.
Задумавшись, Трофим покосился на мужиков в конце очереди. Они сидели на камнях, грызли траву и, закинув руки за головы, бубнили без перерыва.
– Придется ждать, что делать… – говорил один.
– Я не хочу ждать, третий час ждем – с места не двинулись, – отвечал капризно второй.
– Ничего не попишешь, – уныло произнес первый.
– Надо что-то сделать, не сидеть же!
– Погоди, подождем еще…
– Я не хочу ждать!
– Еще чуть-чуть.
– Не хочу.
– Немного осталось, наверное. Скоро уж наша очередь.
– И немного не хочу. Стоим – ни туда, ни сюда!
– Все равно.
– Нет, ну я не хочу.
– Я тоже не хочу, но все-таки подождем.
– Мы только ждем и ждем. Не хочу я ждать!
Лишайный резко мотнул головой и чуть не упал, посмотрел на Трофима так, будто сейчас проснулся.
– У меня от этого разговора голова трескается, – пожаловался Лишайный.
– Эй, люди, что тут такое? – спросил Пузырь сидевших мужиков. – Отчего затор?
– Известно отчего, – ответил один, не глядя на котов, – воротники не пускают.
– Как? – Трофим начал было чесать голову задней ногой, но спохватился и сел ровно. – Чего же они?
– Кто их знает, – мужик махнул рукой. – Да говорят одни, что им сегодня бары новые порядки назначили, и потому они всех проходящих десять раз пересматривают. Один мохнатый утром проходил обратно. Говорит: не пустили, потому что борода длинная. Вчера пускали, а сегодня с такой длинной бородой нельзя. Режь, говорят ему, секирой! А он говорит: я секирой не умею, чего доброго – с головой сниму. А воротники: без головы тоже не пустим, не положено теперь. Вот и думай…
– А потом бабу одну не пустили, которая с козой пришла, – влез второй мужик. – Ей говорят эти, на воротах, тебя, говорят, баба, как зовут-то, чтоб тебя вынесло. Она говорит: Марфутка всегда звали. Они ей: тогда, говорят, ступай откуда взялась, Марфутка, чтоб тебя тут сегодня не было. Новые порядки. Баб с именем на «мэ», «пэ», «гэ» и «жэ» пускают в среду теперь только и в пятницу. А сегодня ни то и ни другое.
– Так и было, – подтвердил второй. – А козу пустили.
– А то еще там вон купец сидит. Его спрашивают: чего пришел, носяра. Он говорит: на базар, яблоки привез, смородину. А воротники: яблоки и смородину до свидания. За яблоки и смородину теперь сбор по серебрянику за жменю. А купец говорит: я, говорит, за жменю-то серебряника не выручу, куда же такой сбор платить? А воротники: вот и здравствуйте. У нас приказ. Теперь яблоки и смородину продают те, у кого в карманах не пусто. Вот он и сидит с утра и торгует в очереди, чтоб дальше не тащить.
Прошло полчаса. Очередь не сдвинулась ни на шаг, а у котов уже в головах мутилось от возобновившейся беседы двух придорожных мужиков:
– Долго ждем!
– Что ж делать?
– Надоело!
– Ну ничего…
– Слишком долго.
– Подождем, что уж.
– Поехали дальше, – шепотом произнес Пузырь.
Кошачья повозка объехала столпившихся в конце очереди людей и покатила себе как ни в чем не бывало мимо зевающих купцов, мимо страдающих от безделья крестьян, мимо сварливых женщин. Лишь раз лезущим напролом котам надумал помешать какой-то усталый стражник, охранявший богатую повозку, но и он отступил, увидев котов на козлах. На них вообще смотрели с пониманием. Коты, что с них взять? Все равно им никто не указ…
Таким образом добрались почти до самых ворот. Рва вокруг Старого Бора не было, и перед стенами бродили воротные стражники и какие-то чиновники с бумагами, иногда что-то рисовали чернилами, но, как правило, просто листали, читали и листали дальше, морща носы. Со стороны города стражники задержали купца, везшего редьку для продажи куда-то в соседнее поселение. Овощи осматривали по одному, ощупывали, раскладывали по ящикам… Снаружи же ворот переминался с ноги на ногу крестьянин с тихой клячей.
Красный, наморщенный стражник задирал лошади ногу, а чиновник показывал пером на подкову. Крестьянин прищурился от напряжения.
– Вот, гляди, видишь? – сказал чиновник. – В углу почти стерлось, куда ты лошадь тащишь?
Лошадь покачнулась и попыталась высвободиться – она была нагружена мешками в три слоя.
– И отворот гнутый, что это такое? – продолжал гнусить чиновник. – Здесь еще хорошо, что шляпку гвоздя видно, не то, что на предыдущем копыте. Переделывай. Я такую лошадь не пущу, запрещено.
– Да что же так? – крестьянин отстранился и странно задвигал руками. – Как не пущу? А третьего дня пускали.