– А сегодня у нас не третьего дня, сегодня у нас сегодня, – чиновник говорил так, будто тер кожу шершавым языком. – Подковы нужно сменить, все написано в указе. И уздечка грязная, я говорил. Пятен быть не должно. Если не оттираются пятна, купи новую. С грязной уздечкой в нашем городе ходить нечего. Хорошо бы всю сбрую сменить.
– Это же разве грязь?
– И вообще, ты для чего лошадь к воротам привел?
– Как? А что?
– Крестьянскую лошадь ставить нужно в посадской конюшне. Чего ты ее сюда притащил?
– Посад далеко, – крестьянин растерялся и смотрел на всех по очереди. – Я всегда ее в город вел.
Посад в Старом Бору располагался на другом берегу реки.
– Этого делать нельзя, запрещено!
– Но я заводил, никто не запрещал…
– Никто не запрещал, а я запрещаю. Нельзя.
– Как так нельзя, если я заводил?..
– Очень просто. Написано по-человечески – запрещено. Значит, запрещено. Нельзя.
– Но я лошадь заводил, тогда, выходит, можно.
– Вы ее, может, и заводили, но делать это запрещено!
– А если запрещено, чего же я заводил? – совсем запутался крестьянин.
– Коли уж запрещено, так, может, и не заводили?
– Как же, раз уж заводил…
– Выходит, значит, что и не заводили…
– Но я заводил!..
– Или все же нет, – на лице чиновника было мертвое спокойствие, такое лицо можно на дорогу вместо камня класть.
Из фургона высунулась растрепанная голова Уруськи. Глаза – краснющие, бесноватые.
– Я сейчас с ними договорюсь, – сказал не слишком уверенно Трофим и спрыгнул с места возницы.
Уруська вылезла на козлы со Сраськой в руках.
Трофим оглянулся и подошел к одному из бездельничавших, по мнению кота, чиновников. Тот что-то читал в бумагах и поглядывал исподлобья на подмастерья, который привез в город на ремонт поломанные колеса телег и сидел такой мрачный и злой, что того и гляди – лопнет.
Трофим что-то сказал, чиновник ответил, не глянув на кота. Трофим сказал еще что-то. Наконец завязался некий короткий разговор, в середине которого кот вынул из пояса маленький мешочек и, вытянувшись на двух ногах, протянул его собеседнику. Тот, однако, мешочек не принял и с совершенно не людской физиономией сунул его обратно Трофиму. Трофим, вообще, был хорошо потертым калачом, он не раз имел дела с разного рода сановниками и знал, что у тех в жизни нет ничего, что бы они любили больше взяток. Поэтому он, ничего не говоря, снова подал тот же мешочек чиновнику. И снова получил его обратно. Трофим нахмурился. Чиновник качал головой.
– Ближе, – прошептал Пузырь, и лошади сами потихоньку приблизились к воротам.
Теперь сидящие в повозке могли разобрать, о чем говорили воротный бюрократ и кот.
– Встаньте в конец очереди, – говорил чиновник, неодобрительно косясь на Трофима. – Я не могу пропустить вас вне установленного порядка. Это запрещено.
– Зачем думать о том, что запрещено, когда я даю вам мешочек? – заговорщически произнес Трофим, но голос у него стал неуверенным.
– Мне запрещено брать мешочек.
– А вы возьмите его, когда никто не смотрит. Если никто не видит, то как будто и не было, а если не было, то и не запрещено.
– Если и не было, все равно запрещено.
– Так ведь мешочек не пустой.
– Не пустой мешочек брать тоже запрещено.
– Но ведь хочется.
– Хотеть запрещенного мне запрещено.
Трофим судорожно почесал нос.
– Я сейчас начну колдовать матом, – предупредил Лишайный, он сидел весь напряженный, тронешь – а он как из дерева. – У меня от здешней дурости в глазах двоится.
– Надоели! – сказала Уруська, вообще пылкая и несдержанная, которую все что угодно могло привести в возбуждение.
Она положила Сраську себе на плечо – задом к несговорчивому чиновнику.
– Давай шарахнем их огненным шаром! – предложила Уруська и подняла оторопевшему коту хвост. – Стреляй!
– Опусти меня, – попросил Сраська. – Даже мне стыдно.
– Трофим, хватит, иди сюда, – позвал Пузырь.
Трофим вернулся тоскливый, как побитый.
– Ничем его не возьмешь, – посетовал он.
– Сейчас, – сказал Пузырь и полез в фургон.
Внутри что-то зазвенело, а минуту спустя Пузырь вернулся с маленьким мешочком на шее.
– Держитесь крепче, – сказал он, посмотрел на Уруську, восхищенно ждавшую какого-нибудь колдовского урагана, а потом просто вынул из мешочка несколько зерен и бросил на землю в стороне от фургона.
Впрочем, бросать ему пришлось несколько раз, потому что кошачьей лапой много не зачерпнуть.
Тем не менее, зерна попадали в траву, но ничего не случилось, ничего не взорвалось, никого не засосало в цветастый вихрь, не налетели трехголовые змеи и глаза ни у кого не выпали.
– И что? – разочарованно произнесла Уруська.
Стоило ей это сказать, как из травы под ногами повалил дым. Сначала скромными вьющимися струйками, мгновения спустя он полез во все стороны толстыми черными комьями, он кусался, щипался и трещал. Со странным воем чиновники и стражники зашевелились, забегали в дыму их силуэты. Но вой был не испуганный, а какой-то карикатурный, словно бы испуг пытались изобразить бестолковые актеры. Такими же ненастоящими выглядели и движения – то чересчур скованные, то, наоборот, размашистые и чрезмерные.