Эту оговорку подчеркивала вся оппозиция. Н. К. Крупская, выступавшая на съезде дважды, как один из лидеров оппозиции, жаловалась, что на Московской партконференции, происходившей перед съездом, сторонники Угланова и правых утверждали, что «я призывала к погрому кулаков, что я вела агитацию против ЦК…»[370].
Защищая позицию Зиновьева-Каменева-Сокольникова в вопросе крестьянства, Крупская давала понять, что это правильная интерпретация идей ее мужа, и горячо протестовала против заявления Бухарина, нашедшего после долгих споров довольно соответствующую природе ленинизма оценку, которую она передала так: «что вы, мол, большинство (съезда. —
Крупская напоминала, что Ленин на IV Стокгольмском съезде в 1906 году защищавший тезис о национализации земли, оказался тогда в меньшинстве и давала этим понять, что оппозиция стоит на «подлинно ленинских» позициях.
Но Бухарин, отлично знавший Ленина и за пределами его последних статей, дал действительно верную оценку ленинизма как полному противоречий наследству, из которого господствующая в партии политическая комбинация («большинство съезда») берет необходимую ей в данный момент трактовку коммунистической догмы.
Это отношение к ленинизму, сложившееся на XIV съезде, было лишь началом, — уже через несколько лет единоличный диктатор в партии превращает сталинизм в «ленинизм сегодня», не стесняясь с изъятием и запрещением невыгодных ему высказываний своего «учителя». С возвращением к «коллективному руководству», т. е. к господству в партии той или иной политической комбинации, ленинизм вновь становится в партии объектом спора или трактуется на свой лад победившей в данный момент «комбинацией вождей».
В конечном итоге от противоречивой природы ленинизма мало что остается, кроме учения о партии как инструменте диктатуры над народом.
Вторым главным вопросом в дебатах XIV съезда была не проблема индустриализации, а положение в партии.
Из всех выступавших на XIV съезде наиболее верную оценку положения в руководящих органах партии дал Лашевич:
«… Я наблюдал работу в ЦК и Политбюро, я знаю, что коллективного руководства настоящего не было. Вместо коллективного руководства мы имеем целый ряд политических, что ли, если так можно выразиться, комбинаций»[372].
В системе внутрипартийной диктатуры, где партия, осуществляющая диктатуру над страной, в свою очередь, скована «железной партийной дисциплиной» и обязательным «идеологическим единством», неизбежно образующиеся, несмотря на резолюцию X съезда, фракции носят весьма своеобразный характер, не соответствуя в точном смысле слова тому понятию, которое в нормальной политической жизни носит обычно название «фракции». В условиях демократии под фракцией обычно понимается такая группа членов одной партии, которая, разделяя в целом программу и цели своей партии или данного политического объединения, в то же время имеет свою собственную позицию, отдельное мнение по одному или ряду вопросов.
В условиях коммунистической партии уже в начале двадцатых годов грань между фракцией и просто, как выразился Лашевич, «комбинацией» начинает стираться. Комбинации строются, главным образом, по партийно-иерархическим связям, по линии не столько политики, сколько аппарата, ради захвата власти в системе внутрипартийной диктатуры. Именно ради власти оказалось нужным строить комбинации из бюрократов партаппарата. Лашевич логично утверждал на съезде, что «если нужно строить различные комбинации, то нужно ошибки отдельных людей, входящих в эти комбинации прикрывать, затушевывать …»[373], т. е. становиться на путь оппортунизма. Естественно, что для вхождения в ту или иную комбинацию совершенно не обязательно оказалось впоследствии разделять ту или иную платформу. Так постепенно, не сразу, произошло в партии вырождение политического явления — образования фракций.
Коллективное руководство, провозглашенное после смерти Ленина, превратилось в борющиеся друг с другом за власть «политические комбинации», которые по мере усиления партаппарата все меньше и меньше походили на настоящие фракции.
Действительно, блок правых — Рыкова, Бухарина, Томского, Угланова и их сторонников со Сталиным и его группой, подобранной им лишь по принципу личной поддержки, трудно назвать иначе, чем политической комбинацией. Сталин, как показали события 1928–1929 годов, понимал это превосходно, — для него «блок» являлся не чем иным, как временной комбинацией, необходимой для борьбы за власть.
Что же касается Рыкова, Томского и Бухарина, то они явно вначале не поняли смысла комбинации и, увлеченные борьбой с «левыми», до XV съезда наивно полагали, что Сталин будет и дальше идти в их политическом русле, в частности и потому, что не считали его способным на определение самостоятельной политической линии.
Иначе относились к Сталину искушенные совместной с ним работой члены распавшегося триумвирата. Они решили теперь нанести тот удар, от которого сами уберегали генерального секретаря между XII и XIII съездами.
