Этим ударом, решающей атакой «ленинградской оппозиции» было выступление Каменева, впервые ясно и до конца поставившего на съезде вопрос о Сталине.
Защищая идею «коллективного руководства» в Политбюро и явно намекая на завещание Ленина, Каменев говорил:
«Мы против того, чтобы создавать теорию „вождя“, мы против того, чтобы делать „вождя“, мы против того, чтобы секретариат, фактически объединяя политику и организацию, стоял над политическим органом …
Мы не можем считать нормальным и думаем, что это вредно для партии, если будет продолжаться такое положение, когда секретариат объединяет и политику и организацию и фактически предрешает политику (шум) …
… лично я полагаю, что наш генеральный секретарь не является той фигурой, которая может объединить вокруг себя старый большевистский штаб … именно потому, что я неоднократно говорил это т. Сталину лично, именно потому, что я неоднократно говорил это группе товарищей ленинцев, я повторяю это на съезде: я пришел к убеждению, что тов. Сталин не может выполнить роли объединителя большевистского штаба. (Голоса с мест: „Неверно!“ … „Раскрыли карты“. Шум. Аплодисменты ленинградской делегации. Крики „мы не дадим вам командных высот Сталина!“).
Евдокимов с места: „Да здравствует ЦК нашей партии! Ура!“ (делегаты кричат ура) …
Председательствующий (Рыков. —
Каменев: … мы против теории единоначалия, мы против того, чтобы создавать вождя»[374].
Но фактически еще до съезда победившая комбинация правых со Сталиным хорошо подготовилась к оркестровке выступлений на съезде — сразу после Каменева на трибуну был выпущен один из лучших ораторов большинства, «ленинец» Томский. Освобожденный от регламента Томский притащил на трибуну съезда, конечно, заготовленный заранее, целый арсенал не только цитат из Ленина, но и его писем. Он обрушился на Каменева и Зиновьева за их «непонимание» ленинской политики союза с крестьянством и, считая Каменева самым опасным противником, не преминул вспомнить его штрейкбрехерство в 1917 году.
Выступая на съезде, другие сторонники комбинации правые-Сталин действовали совершенно так, как предсказал в самом начале съезда Лашевич — они «прикрывали», «затушевывали» ошибки руководителей, входящих в эту «комбинацию», ибо, как не постеснялся сказать тот же Лашевич, «отсюда (исходя из данной комбинации. —
Калинин так же, как и Сталин, утверждал, что оппозиция хочет «крови бухаринской» и присоединился к заявлению Сталина, что «большинство ЦК находит, что тов. Бухарин ни в коем случае закланию подлежать не может»[377].
Как и все противники Каменева и Зиновьева, выступавший на съезде Микоян клялся в сохранении «… союза с крестьянством. Об этом основном условии писал Ильич в своих предсмертных произведениях»[378].
Отвечая на обвинения оппозиции в адрес Сталина и, в особенности, Бухарина, Микоян ловко сыграл на самолюбии делегатов съезда, по сути дела повторив лишь в скрытом виде идею Бухарина о том, что ортодоксальность в ленинизме определяется теперь не столько цитатами, сколько мнением подобранного большинства съезда.
«Съезд — заявил Микоян — не нуждается в напоминании о том, кто наши вожди, у кого какие недостатки. Ильич крепко написал об этом, это из нашей памяти не уйдет … Вы думаете, мы не знаем, кто такие Сталин, Троцкий, Бухарин, Зиновьев, Каменев и другие? Мы очень хорошо это знаем. Ильич дал каждому из членов нашего руководящего коллектива справедливую оценку»[379].
Характерно, что последняя фраза Микояна несколько выпадает из общего смысла речи и звучит, как это у него часто бывает, двусмысленно. В ней прямой намек на «завещание» Ленина с его убийственной характеристикой Сталина. Микоян, на всякий случай, сохранял себе мост и в сторону противников генерального секретаря. Однако вскоре уже ему пришлось надолго, почти на 30 лет, забыть то, что написал Ильич, исключить до XX съезда из своей памяти слова его «завещания». Несмотря на свое двусмысленное заявление он получил награду — не будучи еще 30 лет, он вскоре стал наркомом внешней торговли, заменив Л. Б. Каменева.
