Бесспорно, самой сильной стороной Сталина было умение видеть реальность настолько хорошо, что когда политика подводила его к пределу, за которым стояла возможность обвала, он всегда вовремя останавливался и начинал отступление. Иногда, в тяжелой для себя обстановке, он умел затаивать ненависть и прятать свое несогласие, внешне примиряясь с людьми и силами, которые он считал в данный момент слишком для себя опасными.
Так, он покорно ушел из Царицына, непрерывно предпринимая попытки примириться с ненавистным ему, но всесильным в то время председателем Реввоенсовета, которого поддерживал Ленин. Он сумел тогда удовлетвориться третьестепенным постом комиссара при командукре Антонове-Овсеенко, съехав в комиссарской иерархии ниже Шляпникова, Лашевича, Гусева, Аралова и многих других (не говоря уже о Троцком, Рыкове и Зиновьеве).
Так же покорно позже он поддакивал Каменеву и Зиновьеву в их борьбе с Троцким. Зажатый между этими, несравненно более блестящими, чем он, людьми, он разыгрывал скромного, всего лишь несколько грубоватого простака, на которого совершенно напрасно напал в своем завещании, находившийся в «раже» из-за своей болезни, оторвавшийся от работы и партии Ленин.
Почти таково же было его поведение между XIV и XV съездами, когда Сталин, не видя для себя никакой другой готовой уже опоры, кроме правых, патетически восклицал, что он не выдаст, не даст пролить крови своего «друга» Бухарина. Он ждал до 1928 года, чтобы отомстить своему «другу» за его несколько небрежное отношение к теоретическим знаниям будущего «основоположника марксизма». Он вылил всю ненависть и зависть, которые он успел накопить к талантливому Бухарину, еще десять лет спустя — во время процесса 1938 года.
Для Сталина тридцатых годов история партии до 1929 года перестала существовать. Если первые 12 лет коммунистической диктатуры, в действительности, можно еще рассматривать как историю КПСС, как историю борьбы за руководство в ее высших органах, то в глазах Сталина это был лишь опасный период, когда господствовали различные политические течения, которые он все, без исключения, называл «уклонами». Для Сталина эти 12 лет были годами унижения, зависти, тяжелой подпольной борьбы в аппарате.
Партия, в том виде, в каком оставил ее в 1922 году Ленин, была уже в основном лишь инструментом диктатуры, но та ее часть, которую мы условно назвали «политической бюрократией», сохраняла еще элементы активной партийной жизни, элементы самостоятельно мыслящих партийных течений. Однако уже в двадцатых годах в партии была доминирующей не столько идеологическая борьба, сколько борьба за овладение политическим аппаратом власти. Разумеется, нельзя отрывать одно от другого, нельзя совсем игнорировать ряд появившихся партийно-политических платформ, но следует признать, что не они были главным в жизни партии. Наиболее ярким подтверждением начавшегося идеологического вырождения была чрезвычайно легкая, для многих даже мало заметная, политическая победа Сталина над правыми путем принятия на вооружение троцкистских тезисов как во внешней, так и во внутренней политике.
История партии тридцатых и сороковых годов не может быть еще написана с полным раскрытием всех фактов. Сталин сделал все от него зависящее, чтобы фальсифицировать историю своего властвования, скрыть или подтасовать факты. Он поставил на службу этой задаче огромный специальный аппарат, он не жалел крови ради того, чтобы избавиться от неугодных ему свидетелей.
Когда оглядываешь историю России тридцатых годов, кажется, что это был апофеоз победы коммунистической диктатуры, кажется, что в 1937–1938 годах ее всесильное тотальное господство подавило всякое сопротивление народа. Но сопротивление продолжалось подспудно. Не прошло и трех лет со времени ежовщины, и история обнаружила, что сила коммунистического потенциала в действительности ничтожна, — в 1941 году Сталин сам должен был отказаться от лозунгов партии, от всей более чем двадцатилетней коммунистической традиции и обратиться за спасением партийного режима к национальному сознанию русского народа.
В исторической ретроспекции теперь видно, что решающий бой между коммунизмом и народом произошел во второй половине тридцатых годов, когда Сталин, не останавливаясь ни перед какими средствами насилия и террора, решил окончательно установить «идеологическое единство» не только в партии, но и в народе, вступив в страшную, как ему казалось последнюю, борьбу за истребление «остатков» всякой другой идеологии, — в первую очередь национального сознания русского народа.
После двадцатилетнего господства партийной диктатуры, идеологическое сопротивление старшего поколения — современников революции — окончательно иссякло. Многочисленные чистки и планомерная борьба достаточно ослабили это поколение уже к 1929–1930 годам. К 1938 году оно потеряло физически своих лучших представителей.
