Оказывается, что «… сельские партийные и комсомольские организации, в том числе ячейки в совхозах и МТС … сами подпадают под влияние этих вредительских элементов» и даже «… втягивают отдельные колхозы, группы колхозников и отсталых работников совхозов в борьбу против Советской власти»[453].
«Это в особенности относится к совхозам, где нередко директора совхозов под влиянием антисоветских элементов подвергаются буржуазному перерождению, саботируют задания Советской власти, идут на прямой обман партии и правительства …»[454].
Таким образом, осуществление коллективизации означало введение не только чрезвычайных мер, но подлинного осадного положения в деревне.
Сопротивление было всенародным. Оно захватило, несмотря на разжигание розни, несмотря на игру на низменных чувствах человека — зависти, мести — не только все крестьянство, но и значительную часть партийной и советско-административной верхушки деревни.
И, вводя новый, дополнительный партийно-полицейский аппарат политотделов, власть в то же время вынуждена была пойти на некоторые уступки. В конце 1932 года в городах, меньше, но тоже голодавших как и деревня, были разрешены колхозные рынки. Но, главное, были разрешены и упорядочены приусадебные участки колхозников. В своей речи на съезде колхозников-ударников 19 февраля 1933 года Сталин открыто заявил, что каждый колхозник должен иметь свою собственную корову.
Уступка власти крестьянству создала известное равновесие в деревне. Крестьянин-колхозник жил в основном с плодов своего труда на приусадебном участке, но право пользования им он имел только в случае отработки определенного количества трудодней в году на колхозной барщине, за что получал от колхоза, как правило, совершенно ничтожное, недостаточное для жизни вознаграждение.
Благодаря этой компромиссной системе уже в декабре 1934 года оказалось возможным отменить карточную систему в городах, а к 1941 году были, хотя и далеко не полностью, залечены раны, нанесенные животноводству коллективизацией. Несмотря на рост населения страны в целом, сельское хозяйство в течение первых десяти лет существования коллективизации не дало ни значительного увеличения урожайности, ни резкого повышения общего производства зерновых по сравнению с 1913 годом.
Трудно представить после всех предшествующих съездов партии, даже после сравнительно бедного неожиданностями XV съезда, более скучную, монотонную и лживую картину, чем та, которую явил собой собравшийся 26 июня 1930 года XVI съезд.
По сути дела он был посвящен единственному вопросу — оформлению единовластия Сталина. Он был демонстрацией культа личности на уровне общепартийного форума. Все остальное служило лишь иллюстрацией к принятым на XVI партконференции решениям.
XVI съезд был первым съездом, где Сталин уже не боялся никаких «неожиданных» выступлений. Если сталинская режиссура на XV съезде все еще усиленно занималась подготовкой контрвыступлений сразу после выступлений лидеров оппозиции, бесспорно специально готовилась и готовила других к таким выступлениям как выступление Каменева, создавая заранее «мнение» съезда путем подбора крикунов, инициаторов «прерывания» речей или «бурных оваций», то на XVI съезде режиссура не нуждалась в выработке такой относительно сложной тактики — она целиком была построена на организации оваций вождю.
Таким образом, «год великого перелома» сделал свое дело и в самой партии. Остаткам свободно высказываемых мнений (хотя и в узком коридоре доктрины) о партийной политике, о внутрипартийной жизни был теперь также положен предел, как остаткам экономической свободы крестьянства и части городского населения.
Нет надобности останавливаться на докладе Сталина — он не сказал ничего нового для делегатов съезда, повторив лишь решения предыдущих пленумов и XVI партконференции. Весь вопрос заключался лишь в том — как выступал Сталин. А он выступал как хозяин и в этом своем новом качестве позволял себе заниматься той дешевой демагогией, которая раньше спускалась лишь на «массовые митинги» и выслушивание которой еще никогда не было уделом делегатов съезда партии.
Доклад Сталина был построен примерно на следующем принципе: у нас не было авиационной промышленности — теперь она у нас есть. У нас не было автомобильной, тракторной и др. промышленностей — теперь они у нас есть.
Император Николай I, например, 100 лет назад мог с таким же успехом сказать: «У нас не было железных дорог — теперь они у нас есть».
Так же безапелляционно Сталин вводил пропагандные фикции в историю России, утверждая, что ее всегда все били, начиная со «шведских феодалов» и «турецких беев».
