– Оксана Васильевна, вы понимаете, что говорите? – спросил он тихо. – Ваш знакомый непорядочно обошелся с девушкой, обманул ее, а вы на этом основании чуть ли не обвиняете Галину Ивановну в убийстве? Я не знаю, как там было на самом деле, но разве можно ставить девушке в вину, что она не сразу поверила, что возлюбленный не собирается выполнять свои обещания?
– Ой, прямо-таки обещания! Нечего было шляться, вот и все! А то сначала она ноги раздвигает перед всеми, а потом удивляется, ой, а почему это на мне никто не женится? Да потому что кому надо на гулящей девке жениться!
Зиганшин встал. Чувство гадливости оказалось таким сильным, что он хотел молча уйти, но нужно было заступиться за Галину Ивановну.
– Понимаете, Оксана Васильевна, на войне будущее такой же чудесный дар, как и любовь. Там иначе смотришь на многое, особенно на время и на значение слова «завтра».
– Ну так там и надо оставлять эти взгляды, а не тащить в нормальную жизнь! – взвизгнула Черных.
– Да? А может быть, проще? Всем, кто там был, там надо было и остаться? Чтобы не мешать нашей нормальной жизни? Сделал свое дело, защитил наши задницы, и все, спасибо, можешь помирать. А то вернешься живой, уважай тебя потом, уступай… На фиг надо, верно?
– Не надо утрировать!
– Оксана Васильевна, – с трудом сдерживая ненависть, заговорил Зиганшин, – не знаю, зачем я это вам говорю, потому что вы все равно меня не поймете. Просто Галина Ивановна в свое время спасла мне жизнь, и я очень хочу оградить ее от ваших нападок. На войне люди все разные. Есть добрые, есть злые, умные и дураки, бесшабашные и осторожные, нравственные и не очень. Как в жизни. Есть те, кто уважает власть, а есть и такие, кто ее ненавидит. Есть даже такие, которые не любят свою родину. Но эти люди встали и пошли, когда возникла такая необходимость. Сейчас я скажу, может быть, выспренно, и у вас от моего пафоса зубы сведет, но факт есть факт. Эти люди готовы были отдать жизнь, и многие отдали, не ради личной выгоды, а просто потому, что родине это было нужно. Ради вас, Оксана Васильевна, ради вашего безопасного существования. Они это сделали, и на этом точка.
– Так я не умаляю ничьих подвигов, о чем вы! – Терапевт справилась со злостью, и на ее лице снова засветилась сладкая улыбка. – Вы, наверное, не поняли меня. Но, согласитесь, одно дело выполнять свой долг, а бегать за мужчиной – совсем другое.
– Тогда просто запомните: я запрещаю вам злословить о Галине Ивановне. Если вы еще хоть раз обидите ее, будьте уверены, что очень сильно об этом пожалеете.
– Интересно, что вы мне сделаете?
– А вы попробуйте, и узнаете! – Мстислав Юрьевич вышел, еле удержавшись, чтобы не хлопнуть дверью, и спустился в учебную комнату, которая, по счастью, пустовала.
Он принялся ходить между столами, сожалея о своей вспышке откровенности. Зачем он стал объяснять этой дуре такие вещи, которые люди или чувствуют инстинктивно, или не понимают никогда?
Воюют не боги, а люди, и подвиги совершают тоже люди, но нельзя судить героев обычным человеческим судом. Хотя бы потому, что они часто получают высшую меру – смерть.
«С другой стороны, – думал Зиганшин, – я тоже воевал, и вроде довольно неплохо, но если бы начал думать, раз я герой, то мне все позволено, то это было бы нехорошо с моей стороны. Нет, я, конечно, не идеал и вытворяю всякое, но никогда не оправдываюсь славным боевым прошлым. Все же это лучшая часть меня, и глупо было бы разменивать ее на мои коррупционные грешки. Пусть уж будет так, что меня испортила мирная жизнь. Но я никогда не позволю, чтобы грязные сплетни этой сумасшедшей поколебали мое уважение к Галине Ивановне. Она спасала нас, рискуя собственной жизнью, вот и все. Остальное неважно».
Мстислав Юрьевич так разозлился после беседы с Черных, что едва не забыл, зачем приехал. «Выговор, что ли, объявить самому себе? – подумал Зиганшин-начальник о Зиганшине-опере. – И то правда, на службе редко встретишь такую бестолочь, как я!»
В этом расследовании он чувствовал себя примерно как врач крутого медицинского центра, всегда имеющий в своем распоряжении любое обследование и анализы, которого внезапно выдернули из привычной среды и посадили на фельдшерско-акушерский пункт, оставив из всех методов диагностики только глаза, уши и пальцы.
Или, того хуже, как пятилетний ребенок, который вместо того, чтобы позвать взрослых к задыхающейся бабушке, начинает лечить ее с помощью игрушечного докторского набора.
Немного успокоившись, Мстислав Юрьевич заглянул к Клименко, который улыбнулся ему почти по-человечески, но ничем не помог. Вадим Михайлович сам никогда не подрабатывал и понятия не имел, чем занимались его сослуживцы четверть века назад.
Зиганшин вздохнул и отправился к Колдунову, который все про всех знал. По пути он размышлял, не вычеркнуть ли официально Тиглиева с Сережкиным из списка подозреваемых. В начале девяностых они были еще студентами. Потом вспомнил, что все уважающие себя студенты как раз и ходят на дежурства, чтобы к диплому приобрести хоть какие-то практические навыки.
