Ливень обращался бурей. Воины оскальзывались и падали, сквозь грохочущую пелену не видать было не только врага, но и собственного меча. Небо опустилось так низко, что клинки раз за разом царапали его сизо-серое брюхо и выбивали жёлтые искры. Богиня гневалась на непослушных детей и готовилась раздавить их, как суетящихся мошек. Но те не слушали предупреждений…
– Заходи слева! – смирился княжич.
Приказ потонул в ударе грома, но шлях прочитал по губам. Вдвоём они направились к Змею.
Ударили так, что никто не выстоял бы. Да, подло и со спины. Но разве есть место чести в бою? Где там сражаться лицом к лицу, когда каждый миг падает замертво один из тех, кто доверил княжичу жизнь?
У Большого Вождя словно на затылке глаза появились. Он вслепую выставил клинок, разом отбрасывая обоих противников, как щенят. Мечи ещё не довершили рисунка, а кулак Власа, испачканный в крови, уже нёсся к боку противника. Змей увернулся, рука лишь оставила алую полосу на его рубахе. Шатай поднял ногу пнуть врага, но тот пихнул его в грудь и зарезал бы, не подоспей Влас. Ещё удар, и ещё, и снова. Трое плясали как один, и только богам известно, какой мукой отзывалось в телах каждое движение в этом смертельном танце.
– Ты сын своего отца, – рассмеялся Змей, едва не отрубив Шатаю кисть. – Но сражаться не умеешь.
– Зато я умею!
Влас напрыгнул злодею на спину и с ним вместе завалился в красно-бурое месиво, но и тут опытный воин одолел яростного мальчишку. Влас потерял меч и застонал, прикрывая вспоротый бок двумя руками. Пришёл черёд Шатаю вернуть долг. На сей раз он не позволил Большому Вождю обезглавить Малого.
– Твоя кровь – мой позор! – взревел шлях.
– Моя кровь – лучшее, что есть в тебе.
Мечи со звоном столкнулись, Змей играючи отбивал атаки. Первая, вторая, третья… Но ни одна из хитростей, которым Шатай успел обучиться у Срединного княжича, не брала Змея.
– П
Снова и снова Змей ударами добавлял веса словам. Уже не мастерством, а удачей и молитвами спасался Шатай от острия. Он завалился назад и едва успел приподняться на локтях.
– Ты слаб, – презрительно бросил ему отец. – Ты не должен был рождаться на свет.
– Но, как видэшь, я родился, – процедил шлях.
– Да… – Сталь прочертила борозду через его грудь, разрезая рубаху и вышивая по коже алой нитью. – Ты родился… Убить тебя или… Вот что, – Змей показал зубы, и Шатаю почудилось, что клыки его в самом деле полны яда. – Станешь моим воином. Я научу тебя держать меч.
Шатай плюнул в грязь.
– Да пошэл ты!
Змей провёл по зубам бледным языком.
– Да, так и будет, – задумчиво согласился он сам с собою. – Ты станешь моим воином. И, быть может, получишь кусок моей власти. И женщин. Ты ведь изголодался по женщинам, сын? Ну так сможешь брать их столько, сколько пожелаешь.
В памяти вспыхнул образ аэрдын. Синие очи, пшеничная коса, ноги, бесстыдно обвивающие бёдра срединного княжича…
Она будет принадлежать лишь ему. И никто не посмеет помыслить о жене сына вождя. Быть может только так и удастся защитить любимую? Уж чем-чем, а честью ради неё он пожертвовал давненько. А княжич… ему он отрежет то, чем так гордится срединный ублюдок. И вырвет глаз просто потому, что так захотелось.
Столь яркой и сладкой была картина, что Шатай вздрогнул, когда Влас, отчего-то с обоими глазами, напал на Змея. Отец играючи отбил атаку.
– Ты останешься здесь, в грязи, или пойдёшь со мной, – сказал Змей. – Ну?
Шатай открыл рот… Но заговорило небо.
Оно закричало так, что глухой услышал бы. И ответом ему стал стон земли. Долго она пела, любовью и уговорами взывая к своим детям, но пришёл срок, когда земля боле не могла петь. Она стонала, умирая и захлёбываясь кровью, а люди всё продолжали вспарывать друг другу глотки.
Подсвеченные молниями, чёрные тучи на миг расступились, являя взорам разгневанные лики богов. Кто-то закричал и пал на колени, кто-то пуще прежнего зазвенел железом, взывая к милости и принося жертвы небожителям. Вот только не таких жертв желали боги… Священное древо на холме вспыхнуло, как сухая лучина, казалось, от дождя пламя лишь сильнее разгорается, выпуская из ствола мать-Рожаницу. Складки коры чернели и осыпались, дождевые струи плетьми хлестали по спинам нерадивым детям. В грохоте звучал не то крик, не то вой, и стало не разобрать, кричат люди или нелюди.
А после всё разом прекратилось, замерло в предсмертной судороге, но лишь для того, чтобы ударить снова. Земля дрогнула, а холм, нависающий над маленькой деревней на границе Срединных и Мёртвых земель, величаво сполз вниз, навеки укрывая людей.
Когда те немногие, кого не завалило насмерть землёй, сумели подняться, буря лишь набирала обороты. Словно челн, разрезающий воду, холм разделил сражающихся надвое, и с какой стороны остались друзья, а с какой враги, было уже не разобрать.
Ком земли давил на грудь, Шатай с усилием откинул его и поднялся на нетвёрдые ноги. Окрест лежал погост. Поломанные руки и тела, пики и топоры, торчащие из рыхлой чёрной земли, стоны, доносящиеся откуда-то снизу.
