Итак, вернемся снова в пятидесятый год и восстановим события такими, какими они были на самом деле. После завершения совещания в АН СССР в конце мая 1950 года сторонники Лепешинской решили сделать все возможное для того, чтобы срочно подавить всякое несогласие с взглядами их лидера. Особенно важной в этой связи рассматривалась задача искоренения крамолы в среде ленинградских ученых, открыто выступивших против Лепешинской с «Письмом!3~ти».
Через три недели после окончания совещания в Ленинград приехали Жуков-Вережников и Майский с какими-то таинственными полномочиями. Проследовав сразу в Институт экспериментальной медицины АМН СССР (ИЭМ), где работали многие из подписавших письмо, столичные визитеры заперлись в кабинете директора и приступили к уговорам. Как писал вскоре после этого Д. Н. Насонов в ЦК партии:
«Приехавшие товарищи… сразу же принялись за «подготовку» предстоящего заседания Ученого Совета. Через наше партийное бюро мне было официально передано, что на объединенном совещании трех академий указывалось, что ученых, несогласных с О. Б. Лепешинской, следует устранять от занимаемых ими должностей…
Далее мне сообщили, что вопрос, поднятый О. Б. Лепешинской, считается уже разрешенным, и никакие дискуссии и возражения допущены не будут, а что нам, выступавшим с печатной критикой, придется в той или иной форме покаяться.
Наконец, вечером, за день до заседания, по-видимому по поручению приехавших из Москвы, со мною специально говорил один из старших товаришей по институту (секретарь парторганизации института — личное сообщение В. Я. Александрова. —
Однако я твердо решил говорить только то, что думаю…»239
21 июня 1950 года заседание Ученого Совета ИЭМ началось. Трех заведующих отделами Института Н. Г. Хлопина, Д. Н. Насонова и Б. П. Токина и заведующего одной из лабораторий В. Я. Александрова обвинили в том, что они не просто проводники, но и проповедники вирховианства. После этого, в соответствии с «правилами игры», от обвиненных ждали покаяния.
Токин прекрасно сыграл свою роль: его голос звучал искренне, он побичевал свои досадные заблуждения, заверил в том, что больше вести себя плохо не будет, и с миром был отпущен с кафедры. Еще более «самокритично» выступил академик Хлопин. Наступил черед Насонова. Он согласился с тем, что взгляды Лепешинской «ломают… установившиеся в науке положения»240, и что такая ломка
«представляет собой самую настоящую революцию и коренной переворот в наших основных представлениях. Это является сменой вех, вызывающей пересмотр основных положений всех биологических и медицинских дисциплин»241.
Далее он сообщил, что разделяет диалектико-материалистическую философию и что, стоя на позициях таковой философии, ни от одного вопроса, в том числе и от взглядов Лепешинской, отмахиваться априорно нельзя до тех пор, пока не будет найдено «убедительных фактов в пользу этого решения». Остановившись в связи с этим на «Письме 13-ти», он сказал:
