Вот, подумал я, вот она — разгадка; вдвоем им не было страшно и в пятидесятом году. Но позже доподлинно узнал, что нет — одних этих чувств локтя было мало. Была наверняка нужна еще особая, впитанная с первых шагов в жизни система моральных запретов, которая могла формироваться только в атмосфере высокой порядочности, царившей в семье, и многое другое из той же сферы норм поведения, принятых данным социумом. Табу на непорядочность не могло возникнуть на пустом месте.
Затем мне пришла в голову мысль, что они оба могли считать себя более защищенными, так как в 1943 году их теория парабиоза была отмечена Сталинской премией. Все-таки лауреаты! Но сколько не менее крупных лауреатов отступали от истины. Нет, и этого было мало.
Кое о чем я догадался позже, и понял, что хоть и сходно вели себя оба друга, но не совсем сходно, и основания для героического — иначе это не назовешь! — поведения были у них разными, как разным был вес должностей и положение в обществе члена-корреспондента АН СССР, заведующего основным отделом института, потомственного дворянина Насонова и заведующего одной из многих лабораторий в том же отделе, всего лишь (!) доктора и чистокровного еврея Александрова.
Оказывается, незадолго до первого совещания по живому веществу и, не зная о том, что оно готовится, Насонов посетил заведующего отделом науки ЦК партии Юрия Андреевича Жданова, сына одного из вождей партии. Говорили о разных делах, заведующий отделом крупного академического института старался решить в ЦК партии многие вопросы, но непонятно было Насонову, почему Жданов сворачивал разговор на колею, Насонову неприятную: на «труды» Лепешинской. Жданов, не раз поддерживавший генетиков, уже знал об одобрении Сталиным безграмотной идеи Лепешинской, поэтому искал у ведущего ученого аргументы против лепешинковщины, с которой, как он сам понимал, совладать будет нелегко. Насонов охарактеризовал деятельность Лепешинской негативно, после чего Жданов настоятельно попросил Насонова изыскать время и силы на экспериментальную, самую тщательную перепроверку всего, о чем трубила Лепешинская, как о вполне доказанном.
Во время этой встречи Насонов устно заручился поддержкой Жданова. Вот почему он вел себя достаточно независимо на Ученом Совете. Вот почему заговорил об организации опытов по перепроверке выводов Лепешинской.
Тем не менее после Ученого Совета Насонов почувствовал, что положение остается напряженным и решил воспользоваться поддержкой, которую ему совсем недавно обещал самый крупный в стране партийный чиновник, управляющий наукой. Он послал письмо в ЦК партии Жданову.
«…я признал, — писал Насонов в этом письме, — что с нашей стороны было бы ошибкой то, что мы ограничились чисто словесной полемикой… и что в дальнейшем эту ошибку следует исправить.
Мое выступление встретило, однако, резко отрицательное отношение со стороны приехавших из Москвы товарищей, которые сразу же взяли по отношению ко мне тон судей. Мне были поставлены в пример выступления проф. Н. Г. Хлопина и проф. Б. П. Токина (также подписавшихся под критической статьей), которые полностью отказались от своей критики и признали ее ошибочной… Особенно негодовал по моему адресу присутствовавший на заседании инструктор горкома (партии. —
Насонов заканчивал свое обращение в ЦК партии повтором тезиса о необходимости экспериментальной проверки «возможности самозарождения клеток». Он указывал:
«Это тем более необходимо, что фактический материал, опубликованный до сих пор О. Б. Лепешинской, вызывает у меня и у многих других очень серьезные сомнения»246.
