Такой подход мог не на шутку напугать лысенкоистов. Ведь самый замечательный «подарок», преподнесенный критиками Ольге Борисовне, как раз и заключался в том, что они, отлично понимая цену всем ее высказываниям, не собирались тратить время на опровержение в лаборатории ее «выводов». Если бы они — изощренные экспериментаторы и знающие теорию люди — взялись за перепроверку, все «выводы» полетели бы очень быстро.
Не скрою, для меня всегда было и остается наиболее мучительным осознание моральной ломки, которой подвергались люди в эти страшные годы. Я нисколько не сомневаюсь, что подавляющее большинство грамотных специалистов отдавало себе отчет в том, что собой представляют лысенки, лепешинские, и, заявляя о согласии с ними под нажимом, кое-кто в душе наверняка проклинал себя за слабость. Но сложившаяся в стране обстановка уже научила всех нормам поведения.
Я был двухгодовалым ребенком, когда был арестован мой отец, и, естественно, позже я много раз старался при удобном случае расспрашивать маму о том, как это происходило, как тогда жили люди, что испытывали.
Когда недавно одна наша знакомая стала вспоминать, как все жившие в их многоэтажном доме в центре Москвы не спали с середины 30-х годов каждую ночь, вслушиваясь в коридорные звуки, со страхом ожидая, у чьей двери остановится очередной наряд НКВДэшников, являвшихся по ночам арестовывать новые жертвы, я не услышал что-либо для себя нового. Точно так же жили все эти годы мои родители и соседи в шестиэтажных унылых корпусах «Домов Коммуны» в Горьком, так же жили и во всех других домах по всей стране.
Когда дочь расстрелянного зам наркома земледелия СССР А. И. Гайстера рассказала мне о том, что из поселка «Сокол» на тогдашней окраине Москвы почти каждую ночь нескольких человек увозили навсегда машины чекистов, а наутро частенько оказывалось, что кто-то из жителей поселка (тогда в нем жили преимущественно военные) застрелился, не устояв перед мыслью о возможном аресте, я тут же подумал, что и герои моей книги не были каменными истуканами и жили под тем же, пожирающим душу страхом.
Труднее всего было тем, кто занимал высокие посты. Директорам институтов, заведующим лабораториями было во много раз тяжелее устоять, чем рядовым сотрудникам. Вторые могли отсидеться, отмолчаться, временно заболеть. Руководителям же выкручивали руки грубо и однозначно, до них добирались и в санаториях, и в отпусках, и в госпиталях. «Кто не с нами — тот против нас!» А с врагами разговор короткий: «Если враг не сдается — его уничтожают».
Один из первых читателей этой книги, Валентин Сергеевич Кирпичников, рассказал мне, как делил в ту пору людей на порядочных и непорядочных академик Лев Семенович Берг, Если человек сдавался под напором и соглашался в научных вопросах видеть черный цвет там, где окраска была белой, потому что у него семья, дети, незаконченная работа и т. п., но, сдавшись, никого не преследовал, то, значит, это — порядочный, честный человек. Если же другой человек сделал то же в отношении своих научных взглядов, но входил в роль и, наживая капитал на политиканстве, начиная преследовать ближних и на их костях делал карьеру, то только его следовало считать бесчестным.
Многие из людей старшего поколения высказывали схожие мысли. Например, В. Я. Александров, по прочтении одного из вариантов рукописи этой книги, сказал мне:
— Я бы указал еще на стяжательство. Если человеку нечем кормить семью, то о каких высоких материях нужно еще говорить. Но если человек использовал положение для стяжательства, коллекционировал музейный хрусталь, как делал мой институтский соученик Петя Макаров, по многу раз менявший «убеждения» в любую выгодную ему сторону, то тогда уже нечего задумываться над его душевными качествами. Все ясно.
Памятуя о сказанном выше, я много раз задумывался над тем, как же могли два друга — Насонов и Александров устоять. Какую силу за собой знали, чтобы не подличать, не кривить душой?
Сначала я предположил, что их мужество идет еще со времен войны, от их фронтового героизма. Оба, как только война подобралась к Ленинграду, ушли добровольцами на фронт. Оба воевали на страшном направлении — под Пулково в 13-й стрелковой дивизии: Насонов — командиром санитарного взвода, Александров — фельдшером медсанбата этого же взвода. Обоим приходилось почти все время проводить на передовой, под обстрелом, а мысли нет-нет, да и возвращались в другую, как оказалось, более страшную жизнь — в пору массовых арестов, массовых доносов друг на друга, вызовов в НКВД и «доверительных» бесед там, когда от страха, а часто побоев и пыток язык заплетался и мог начать нести такое… (никогда не забуду рассказ отца, как в казематах НКВД в городе Горьком ему зажимали мошонку между двух пластинок и начинали стягивать их резинками все туже и туже), В такой жизни верная дружба может стоить много. И Александров рассказал мне, как Насонов, по-домашнему звавший его Вильямом, а не Владимиром, в задумчивости проговорил как-то:
— Вильям, если бы вы меня предали, я бы застрелился.
