Он также делился тревогой по поводу будущей судьбы руководимого им коллектива ученых:
«Глубокоуважаемый Юрий Андреевич! Я очень прошу Вас верить мне, что вопрос, по поводу которого я решился писать Вам, волнует меня не по личным соображениям. Не упрямство и не страх перед возможными ущемлениями руководит мною, а тревога за ту область биологии и медицины, в которой я работаю и за которую наряду с другими несу ответственность»247.
Отправляя письмо в ЦК партии, Насонов, видимо, не представлял, сколь серьезные кары, а не «ущемления» его ждут. Однако уехавшие в Москву Жуков-Вережников и Майский, равно как и их покровители, не оставили этого дела. Через непродолжительное время Президиум АМН СССР принял решение полностью ликвидировать Отдел общей морфологии ИЭМ, возглавлявшийся Насоновым (и, конечно, входившую в его состав Лабораторию цитофизиологии В. Я. Александрова).
Насонов, еще не потерявший веры в возможность помощи ему со стороны сидела ЦК партии, занимавшегося научными учреждениями и кадрами, отослал туда второе, более краткое письмо с описанием трагических последствий санкционированной в верхах победы Лепешинской. Он указал в начале письма на теоретические истоки исследований, проводившихся в его Отделе, на значимость для теории и практики уже полученных результатов, на факт присуждения именно за эти работы в 1943 году Сталинской премии. Он скромно (и жалостливо!) писал:
«Этот отдел является моей единственной исследовательской базой… Вот почему закрытие Отдела… практически означает для меня прекращение работ моего направления»248.
С тех пор, когда оригинал этого письма был отправлен в Москву из Ленинграда, минуло 48 лет. Пожелтела бумага на подписанной Дмитрием Николаевичем копии письма, кажется архаичным шрифт машинки — какого-нибудь дореволюционного «Refnington»’a, но до сих пор эта бумага несет и передает тем, кто берет ее в руки, душевную муку, вырывавшуюся из строк, написанных (или продиктованных) выдающимся русским ученым, прославившим свое имя праведными трудами и принесшим славу своей стране. Ничтожные в науке, но умелые в плетении интриги сведении счетов политиканы принудили гордого и независимого ученого униженно просить оградить его от посягательств на его детище, не позволить уничтожить его труд:
«Глубокоуважаемый Юрий Андреевич, я обращаюсь к Вам с просьбой о заступничестве. Я прошу, если возможно, сохранить мой Отдел, хотя бы в сокращенном виде, в ИЭМ’е для дальнейшего развития моих работ, я надеюсь и в будущем быть полезным моей Родине в смысле развития на основе диалектического материализма как теоретических проблем обшей физиологии, так и ряда проблем практической медицины.
Заступничество не состоялось. Отдел Насонова закрыли. Александрова, крупнейшего ученого, лауреата Сталинской премии с 1 сентября 1950 года вышвырнули изо всех мест, где он трудился. Полтора года он оставался безработным. Насонов еще сохранял за собой руководство кафедрой обшей и сравнительной физиологии в Ленинградском университете и лабораторией в Физиологическом институте имени А. А. Ухтомского при этом университете.
Добившись закрытия Отдела в ИЭМ’е, лепешинковцы дотянулись и до университета. 13 декабря 1950 года там состоялось заседание ученого совета. На этот раз Насонову пришлось каяться и отрекаться, чтобы спасти и себя и сотрудников. Но Александров решил стоять до конца. В своем выступлении он повторил сказанное раньше: единственная ошибка тех, кто подписал «Письмо 13-ти», заключалась в том, что они не предприняли работы по экспериментальному анализу положений Лепешинской.
«Если бы мы раньше занялись этим делом, — сказал он, — так, вероятно, в настоящее время у нас были бы взгляды, основанные на собственном экспериментальном материале и, вероятно, мы не совершили бы той ошибки, которую сделали, подписав статью в «Медработнике» с априорными суждениями»250.
После такого заявления против Александрова один за другим выступили Токин, С. Гальперин, М. И. Виноградов и другие.
