– Извини, мне пришлось, я должен был придать истории достоверность.
– По твоей милости они меня убьют, когда выйдут из тюрьмы.
Рамон медленно поднялся, вытирая кровь носовым платком, который достал из кармана брюк.
Неожиданно для себя я заплакал – от бессилия и страха.
В конце концов я опустился на тротуар; Рамон сел рядом, прижимая к носу платок – теперь красный.
– Прости, братишка.
Он положил руку мне на плечо. Извинения были искренними, но тяжесть его ладони заставила меня осознать тяжесть вины, которую я взвалил на себя: мое место тоже было в тюрьме – как соучастника убийств.
Мы медленно встали, помогая друг другу.
– Может, тебе показаться врачу?
– Не бойся, Ацтекский парень[19], кровью не истеку. Не думал заняться боксом?
Сальвадор Мартинес забарабанил в дверь комнаты с такой яростью, что старые петли едва не вырвало из деревянной рамы. Исабель кинулась открывать, не подозревая о публикации в «Ла Пренсе» насчет ее бывшей работодательницы. Я не видел, как Мартинес вошел в дом, и не слышал стука в дверь.
– Где ты прячешь ублюдка? – Он дважды ударил Исабель, прежде чем та успела что-либо ответить. – Где этот сучонок?
Мартинес толкнул ее на полку с тарелками и стаканами. Исабель закричала. Мы услышали грохот разбитой посуды. Мокрые с головы до ног дети молча застыли как истуканы, а затем, оставляя на полу влажные следы, кинулись в комнату, где Сальвадор Мартинес швырял свою невестку, повторяя, что не собирается возвращаться в тюрьму ни по чьей милости.
Хулиан и Хесус бросились на сантехника с кулаками, но тот остановил их одним взмахом руки: мужчина был вдвое выше и мощнее. Сосед из четвертой комнаты предпринял попытку вмешаться – Мартинес усмирил и его: рану от удара жене впоследствии пришлось залечивать на глазах у многочисленного потомства. Когда подоспели мы с Рамоном, кто-то уже вызвал полицию.
– Чертов стукач, тебе хана! – Сантехник метнулся ко мне.
Другой сосед, из номера семь, попытался его задержать, но Мартинес с криком – с воем – вырвался из рук мужчины и врезал мне кулаком в живот, а когда я упал на колени, ударил ногой по лицу. Несколько человек, включая Рамона, сумели скрутить нападавшего, прежде чем он растер меня в порошок.
Остальное помню смутно. Очнулся я в больнице, где меня осматривал дежурный врач. Исабель лежала без сознания на соседней койке. После того как со мной закончили, я подошел к ней. На левой скуле у нее была кровоточащая рана, заплывший правый глаз не открывался, губы разбиты. Из-за внутреннего кровотечения ее пришлось оперировать.
Мы с Хулианом сидели в коридоре, служившем комнатой ожидания, и несли вахту у палаты Исабель. Я – в синяках, с опухшим лицом, разбитыми губами, пластырем на носу и ватными тампонами в ноздрях. Рядом со мной заснула женщина, кормившая ребенка грудью; капельки молока стекали с ее соска и падали на младенца. Я пялился на грудь, пока кто-то не разбудил женщину и не попросил прикрыться.
Хулиан приблизил ко мне лицо и зашептал, чтобы ни Хесус, ни его бабушка, сидевшая в нескольких шагах, не могли услышать. Я посмотрел на брата, который из ребенка превратился в подростка. Он говорил, глядя мне в глаза, чего почти никогда не случалось.
– Я услышал, как ты разговаривал с Рамоном, и предупредил наших родителей.
Его голос, которым он так редко пользовался в детстве, изменился, потерял переливчатый, неустойчивый тембр.
– Я сообщил, что за ними придут.
– Зачем?
– Потому что не хочу, чтобы они попали в тюрьму. Я хочу, чтобы они умерли.
Пока мы были в больнице, полиция задержала Сальвадора Мартинеса Ньевеса, и Рамон отправился в застенки Шестого отделения прокуратуры, намереваясь присутствовать при даче показаний. Он слышал, как Мартинес громко заявлял, что отказался работать с моей матерью в первый раз, когда его вызвали. По его словам, он более трех лет доставал из канализации «нелегального роддома» маленькие черепа, ноги, руки и внутренности. Сантехник обвинил Исабель в соучастии и в убийстве детей наравне с Фелиситас.
Около десяти вечера для допроса Исабель явились агенты Эдуардо Гутьеррес и Хосе Акоста, чье имя я позже использую в своих произведениях. В палате помимо меня присутствовали мать Исабель, Хесус и Хулиан. Я не отходил от изножья кровати, не смея заговорить с Исабель, прикоснуться к ней, и глядел на ее заплывший, красновато-багровый глаз. Рану на скуле зашили, по смуглой коже расходились кровоподтеки, разбитая верхняя губа, потемневшая от запекшейся крови, распухла. Исабель, накачанная болеутоляющими и седативными препаратами, тяжело дышала и стонала в беспокойном сне.
– Похоже, вы кое о чем нам не сообщили, – сказал агент Гутьеррес, входя в палату.
Я покачал головой. На них были те же бежевые костюмы, галстуки и коричневые фетровые шляпы, в которых они допрашивали меня, – их форма. Через год эти двое поймают Гойо Карденаса, Душителя из Такубы[20]; на фотографиях, опубликованных Рамоном в «Ла Пренсе», они будут выглядеть так же.
– Кем вы приходитесь этой женщине?
– Мы с ней живем, – вмешался Хулиан.
