– Я еду за дочкой. Будь очень осторожна, ничего не двигай; когда пропылесосишь, уходи, – инструктировала она помощницу по хозяйству строгим, почти угрожающим тоном.
Домработница, оставшись одна в этом священном месте и чувствуя себя не в своей тарелке, неловко дернула шнур пылесоса и опрокинула граненый стеклянный графин со столика рядом с креслом, в котором обычно сидит ее работодатель.
Франко застал девушку за чисткой ковра.
– Что ты наделала? Где хозяйка?
Служанка, не в силах вымолвить ни слова, побледнела, уронила собранные осколки и залилась слезами.
В этот момент вошла Эванхелина с дочерью.
– Что я тебе говорил? – приветствовал он ее криком.
Домработница, воспользовавшись случаем, убежала в кухню.
– Что произошло? – спросила Эванхелина, вешая сумку на крючок у двери.
– Ты
– Я должна была… дочка…
Она попыталась объяснить, но муж толкнул ее на стекло, только что оброненное домработницей. Последняя завтра покинет дом, прихватив свои вещи и несколько банкнот, которые хозяйка оставила в сумке на крючке.
Эванхелина Франко не заметила, как порезала руки и запачкала кровью ковер, пропахший дорогим коньяком.
– Прибери бардак за своей чертовой служанкой.
– Умберто, не заводись. Мне пришлось съездить за дочерью, – попыталась объяснить женщина, не вставая с пола, без единого стона из-за боли в руках.
Франко толкнул ее, не дав договорить, а потом ударил ногой в живот. Она свернулась в позе эмбриона у ног супруга, прижав руки к животу.
– Папа! – крикнула с порога дочь. – Прекрати!
Остановившись, Умберто Франко понял, что готов убить эту женщину, стонущую на полу в испачканной красным блузке. Он никогда не смог бы убить Летисию Альмейду, подругу дочери, которая уже опустилась на колени рядом с матерью, чтобы помочь ей встать. Но он мог убить жену, настолько была сильна его ненависть. Горькая кислота поднялась к горлу из желудка.
– Тупая шлюха, – выплюнул он и вышел, хлопнув дверью.
В настоящий момент Эванхелина Франко разглядывает свои руки: идеальный маникюр, красный лак, белые бинты, покрывающие раны. Дочь поехала с ней в больницу. Зашивать не пришлось, порезы закрыли лейкопластырем и марлевыми салфетками. У нее нашли трещину в ребре, но обошлось без внутреннего кровотечения. Врач предложил ей остаться на ночь в больнице, под наблюдением. Эванхелина не захотела: нужно было возвращаться домой. Она только попросила перевязать руки; ей казалось, что марлевой салфетки и лейкопластыря будет недостаточно, чтобы вызвать у Умберто хоть какие-то угрызения совести. Ей наложили тугую повязку на живот и велели пару дней соблюдать полный покой.
Под воздействием болеутоляющих и прозака Эванхелина почти не чувствует боли в ребре, только дискомфорт, вынуждающий ее держаться прямо. Она передает одежду мужа работнице прачечной, та проверяет содержимое карманов и возвращает несколько монет и фотографию. Сама Эванхелина не могла их проверить из-за бинтов на руках. Женщина достает бумажник из сумки и видит, что он пуст.
– Я уверена, у меня с собой были деньги, – удивленно говорит она.
– Не волнуйтесь, заплатите, когда придете за одеждой.
Эванхелина возвращается к своей машине, белому «Крайслеру Ле Барон», слишком большому и громоздкому для улиц Сан-Мигеля. Там ее ждет водитель Хувентино, уже выслушавший несколько проклятий за то, что припарковался перед химчисткой, заняв узкую полосу мощеной улицы.
– И куда я подевала деньги? – спрашивает она себя вслух.
– Простите, сеньора, я не расслышал.
– Ничего, Хуве, я говорю сама с собой.
Эванхелина рассеянно переворачивает поляроидную фотографию, которую ей отдали в прачечной, и тут же перестает искать несуществующие воспоминания о потраченных деньгах.
Женщина подносит снимок к глазам и щурится. Она так и не купила очки, прописанные окулистом, но ей удается разглядеть Умберто в расстегнутых брюках (тех самых, что она сейчас сдала в химчистку), в распахнутой рубашке и с тем дурацким выражением лица, какое бывает у него, когда он пьян. Рядом – Мигель Переда, новый приятель ее мужа, со спущенными штанами и с идиотской улыбкой; в просветах между пуговицами бледно-голубой рубашки проглядывает грудь. Посередине – Клаудия Косио с почти закрытыми глазами. Это точно она. Место Эванхелине незнакомо. Женщина то приближает, то отодвигает снимок, чтобы рассмотреть детали.
– Это Клаудия, я уверена! – восклицает она вслух.
– Извините, сеньора, я вас не расслышал.
– Это они, – говорит женщина громче.
– Кто?
– Мой муж и его приятель, они были с девушками.
Широко распахнув глаза, Эванхелина Франко прижимает забинтованную руку к губам. Она ощущает боль в том месте, куда накануне пришелся удар ногой, и немного меняет положение тела, чтобы облегчить дискомфорт. Разглядывая фотографию, женщина забывает о боли и страхе. Она не чувствует себя жертвой, как всякий раз, уличая мужа в неверности.
