Эванхелина закрывает глаза и внимательно прислушивается к себе. Ощущение совсем как в тот день, когда она родила дочь, или победила в конкурсе чтецов в начальной школе, или когда выигрывает у подруг партию в канасту и старается не показывать эмоций. В таких случаях кто-нибудь обязательно говорит: «Везет в картах, не повезет в любви», и она изображает смех, потому что всем известно, что ей и так не везет в любви.
В течение многих лет она каждый месяц покупает лотерейный билет в надежде выиграть и уехать отсюда с дочерью, бросить мужа и подруг, которые над ней смеются.
Эванхелина снова смотрит на фотографию, на ненавистное и нелепое выражение лица Умберто.
У нее в руках счастливый билет.
Она только что выиграла в лотерею.
Сорвала джекпот.
– Хуве, отвези меня к моей сестре.
Если бы я мог засушить некоторые воспоминания, то выжимал бы память до последней капли. Другие хранил бы в нафталине и время от времени смахивал с них пыль. Я сохранил бы воспоминание о теле мертвой матери на полу, о ее лице с вылезшими из орбит глазами. От прилившей крови оно слегка побагровело – едва заметный оттенок на смуглой коже.
Хулиан склонился над ней, взгляд матери застыл на лице сына. Если бы существовал способ изучить глаза мертвых и обнаружить последнее, что они видели, в глубине материнских зрачков проявился бы мой брат.
Он сделал это ночью, спустя неделю после нашего возвращения в дом номер девять по Серрада-де-Саламанка.
Удивительно, с какой покорностью мы покинули комнату Исабель. Возможно, мы знали, что наше место не там, что мы потеряли все в тот день, когда я рассказал Рамону о женщине, которая убивает детей.
Карлос Конде и Фелиситас Санчес явились через несколько дней после освобождения. Мы с братом оставались с Хесусом и его бабушкой. Эухения Флорес отвезла Исабель выздоравливать к себе домой. Мать Исабель изо всех сил пыталась удержать на плаву корабль, шедший ко дну из-за двух безбилетников. Когда пришли родители, я безропотно направился за ними – измученный, выжатый. Соседи, наблюдавшие за нашим уходом, бросали косые взгляды и что-то бормотали себе под нос. «Убийца!» – крикнула сеньора Рамирес, за юбку которой держались двое детей. Моя мать хотела что-то ответить, но отец схватил ее под руку, и она последовала за ним, не сводя глаз с сеньоры Рамирес – в конце концов та отвела взгляд. Ропот нарастал, мы ускорили шаг, и я не смел оглянуться. Мы оставили последнюю надежду не превратиться в тех, кто мы есть.
Хулиан смотрел на нее, лицо его было мокрым от пота, по шее, лбу и щекам текли соленые капли. Он задыхался, как от приступа астмы.
– Хулиан?..
Он застал мать за кухонным столом, где она сосредоточенно составляла письма адвокату, который вытащил ее из тюрьмы, а теперь собирался отнять магазин.
Брат молча спустился по лестнице, подошел сзади и ударил Фелиситас лампой по затылку. Он упала на пол в полубессознательном состоянии и попыталась что-то сказать, когда Хулиан высыпал ей в открытый рот горсть нембутала, который мать держала в рабочей комнате. Фелиситас пришлось проглотить отраву: сын зажал ей рот ладонью. Она билась в конвульсиях на полу, выпуская пену между пальцев Хулиана, судорожными движениями пиная стул.
Хулиан взобрался сверху, тощий и высокий: какой-то проказливый ген превратил его в великана на нашем фоне. Он упер колено в материнскую грудь. В этот момент я вошел в кухню и увидел, как Фелиситас сопротивляется и брызжет пеной изо рта, словно бешеная собака. Заметив мое присутствие, Хулиан мгновение смотрел на меня, а потом левой рукой сильнее зажал матери рот и нос, а правой придавил ее к полу.
Ярость Хулиана вынудила ее замереть.
Она перестала сопротивляться.
Умирая, Фелиситас не закрыла глаза и продолжала смотреть на сына.
Я ничего не делал. Только неподвижно стоял перед ними.
Чувствуя удивление. Эйфорию.
Через некоторое время Хулиан отнял ладонь и встал, вытирая рукой пот со лба, хватая ртом воздух.
Я сделал шаг вперед, потом еще один.
Посмотрел на мать, затем на брата.
Мы оставили ее на полу рядом с флаконом нембутала.
В спальне мы без слов разделись и легли спать. Я лежал с открытыми глазами и вглядывался в темноту, улавливая дыхание Хулиана, которое становилось все тише, пока наконец он не заснул. Размеренное чередование вдохов и выдохов брата убаюкало меня, и я крепко проспал остаток ночи.
