Барон молча склонил голову и, получив разрешение, покинул кабинет.
***
Родной младший брат покойного кардинала Ришона скончался, упав вместе с каретой с обрыва. Лошади, испугавшись чего-то, понесли. Свидетелей было множество, но помочь никто не успел. Кучер отделался вывихом плеча, синяками и царапинами: перед самым обрывом он упал с козел в кусты.
Герцог Вильгельм де Широн, находящийся в дальнем родстве с покойным кардиналом, но пославший почти половину собственного полка на помощь де Богерту, скончался через девять дней после моего разговора с бароном Сюрко от сильной простуды. Хотя лекари делали все, что могли.
Граф Силонский пропал на охоте в конце лета. Егеря нашли только промокшую шляпу с модным пером на одной из болотных кочек. Тело найдено не было, хотя баграми обшарили все окрестные промоины в болоте.
Ну и так далее…
Последним смерть унесла кардинала Годрика – угарный газ не щадит никого, а кардинал очень любил погреться в тепле, и топить в его доме начинали рано.
В общей сложности в течение всего трёх месяцев королевство потеряло шестнадцать достойнейших представителей высшего общества в разных концах государства. О чём очень сожалела королева.
***
В начале лета, ровно через сто дней после разговора с начальником Тайной службы, я снова неподвижным манекеном стояла в тронном зале на подиуме. Коленопреклоненный барон Сюрко слушал, как зачитывается глашатаем утвержденный Советом и подписанный мной только вчера документ. Поверх головы барона я оглядывала напряженные лица придворных. Далеко не все из них понимали, что с возвышением этого человека будут связаны многие перемены в государстве.
Офицер дворцовой стражи протянул мне на вытянутых руках церемониальный меч дома Солиго. Сверкающая сталь, золотой эфес, золотая вязь на гарде и рукоятке, огромный граненый рубин в золотом навершии. Руки офицера в церемониальных перчатках держали меч так, чтобы брать его мне было удобно.
Я приняла довольно тяжелую железку за рукоять, обеими руками, как меня и учили, аккуратно и медленно коснулась левого плеча барона и громко сказала:
– Встаньте, граф Маркус де Тауффе, – затем протянула руку, позволяя поцеловать. Этот жест вызвал легкий шепоток в зале. По правилам, король должен обнять награжденного и прижать к сердцу. Я нарушила эти правила. Так же делала и Ателанита. Но я ввела новое: целование руки. Именно это сейчас и обсуждал двор.
Церемония завершилась, и я покинула тронный зал. Но просто из любопытства задержалась на несколько мгновений у двери, наблюдая в узкую щель, как графа окружили придворные.
“Забегали?! Это еще только самое начало перемен, дорогие мои.”.
Вечером новоиспеченный граф докладывал мне:
– Ваше королевское величество, вот вся информация, которую я смог собрать о семье покойного герцога. Тут допросы учителей, сенешаля, слуг. Сейчас вдова с детьми проживает в одном из городских домов герцога, ожидая вашего решения.
– Ее охраняют, граф?
– Да, ваше величество. Но на всякий случай я приставил к семье своего человека.
– И что говорит ваш человек?
– Никаких контактов, вызывающих подозрения, у вдовы нет. В ее положении, ваше величество, даже родственники не рискуют посещать даму. Есть одна деталь…
– Говорите.
– Несколько дней назад вдова попросила пригласить в дом ювелира и выставила на продажу шесть колец.
– Понятно. Благодарю за службу. Вы можете идти.
– Ваше королевское величество, позвольте еще раз поблагодарить вас…
– Вы заслужили. У вас же два сына, граф?
– Да, ваше величество.
– Я сохранила ваш второй, баронский титул для младшего. Надеюсь, вы будете служить мне верно. Ступайте, граф.
Пожалуй, с решением вопроса тянуть не стоило. Нет смысла доводить до нищеты женщину, которая рожала де Богерту детей, живя в родовом замке, принимая мужа примерно раз в два года, и не имевшую на него никакого влияния. Вины за ней, а тем более за детьми, не было. Однако дети быстро растут, и я обязана проследить, чтобы они как минимум остались нейтральны к моему сыну. Кажется, еще у Богерта есть дочь.
Я вздохнула, подтянула к себе очередной конверт с бумагами и начала просматривать листы: мне требовалось составить собственное впечатление о детях покойного герцога и их окружении.
Больше всего меня беспокоил старший сын покойного де Богерта, Брэндон. Мальчику девять лет, он избалован и дурно воспитан. Мать его обожает и позволяет все на свете: наследный герцог мог пнуть лакея, ударить горничную, скинуть на пол тарелку с едой.
Средний отпрыск, восьмилетняя Эмили, явно не пользовалась в семье особыми правами. Ее с одинаковым усердием донимали, дразнили и обижали как старший, так и младший шестилетний Алан. Мать не позволяла ее бить и следила за этим зорко, но дерзости и обидные слова сыпались на девочку дождем. Бывшая герцогиня только вздыхала и произносила что-то вроде: “Терпи, дитя мое. В этом мире мужчины решают все”.
