Казалось, прошла вечность. Густая, тягучая, наэлектризованная вечность, прежде чем он пошевелился, устраиваясь поудобнее на боку, лицом ко мне. И я не знаю, что меня дёрнуло, но я вдруг потянул руку к нему, касаясь ткани в области груди. Тронул и тут же замер в ужасе, осознавая, что я делаю. Джерард тоже напрягся, но не отстранился и не издал ни звука. И я, смелея и оттаивая, повёл рукой вниз, туда, где под краем футболки можно было добраться до теплоты тела.
– Эй… Что ты делаешь? – тихо и очень спокойно спросил Уэй, когда моя рука забралась под ткань, скользом пройдя по резинке его штанов, и у меня явно скрутило низ живота от этого. А затем повёл пальцами вверх по гладкой горячей коже, задирая край футболки.
– М-м? – нечленораздельно уточнил я. Меня уже ощутимо вело, и я чувствовал себя пьяным от дикого осознания того, что сейчас ночь, что мама у себя, что мы лежим так близко на моей постели, и я определённо хочу этого человека напротив. Я почувствовал эрекцию так быстро, что мысленно застонал: мне хватило только сладкого запретного предвкушения и фантазий для того, чтобы стать твёрдым. Я ненавидел своё тело за это.
– Что ты делаешь, Фрэнки? – повторил Джерард, а потом вдруг придвинулся очень близко, мешая моим движениям рукой, и зашептал в самое ухо. Его волосы смешно лезли в глаза и нос и остро, до зубовного скрежета пахли Уэем, так, что у меня сносило крышу от него и невообразимо ныло в паху.
– Ты у себя дома, и бежать некуда. Понимаешь, о чём я? – его губы коснулись моего уха, и это стало стартовым выстрелом для моего помутившегося сознания – я просто надавил рукой ему на плечо, заваливая обратно на матрас, и забрался всем телом сверху.
Мы тяжело и прерывисто дышали, смотря на очертания друг друга, проступающие в темноте. Зрение свыклось с ней, и я видел влажный блеск его тёмных, как два провала в никуда, глаз. Меня возбуждало сейчас всё: от запаха его дыхания до осознания того, что я чувствую через ткани нашего исподнего, насколько он твёрдый. Меня уже начинало тошнить от такого сильного возбуждения, я весь чувствовал себя, как на сеансе иглоукалывания, на которое ходил в детстве – всё тело было настолько чувствительным, что заходилось сиреной и покалывало даже от соприкосновения с воздухом.
Я хотел его. Я был крайне возбуждён и – видит Бог – никуда не собирался убегать сегодня.
Я слегка пошевелился на нём, не осознавая, что делаю, и Джерард закусил губу, а сам я чуть не сошёл с ума от ощущения, как наши члены задевают друг друга.
И меня прорвало.
Я опустил голову на его лицо, утыкаясь своими разбитыми губами в его и дыша ему в нос, и он тут же легонько прикусил меня, облизывая языком.
Я хотел рычать, я хотел трахаться, хотя не имел совершенно никакого представления, как это делать. Как удовлетворить это невыносимое желание и сводящее с ума напряжение в паху.
И руки Джерарда, мягко запускающего язык в мой разбитый рот, притянули меня за ягодицы к себе так плотно, что я готов был кончить от этого. А ещё он начал двигаться подо мной.
Я старался не издавать звуков. Я очень старался, но это было невозможно. На краю сознания пронеслась мысль «Хоть бы мама уже спала…» и тут же расплавилась от того, что моё тело набрало температуру в сорок градусов, не меньше.
Вокруг нас нависала темнота. Косая полоса света от уличного фонаря пересекала комнату, вырывая из неё часть пола, кусок дивана и половину двери.
Стремительно потеющие и издающие сдавленные звуки, мы тёрлись друг о друга, не разрывая поцелуя.
Одеяло с тихим шелестом соскользнуло на пол, не выдержав наших рваных движений.
Если бы не смущение и стыд от того, что мы сделали с ним той ночью, я бы повторил всё произошедшее ещё несколько раз.
Мистер Блом всё так же ходил по кабинету вдоль доски, и я уже устал отмечать, какой по счёту круг он наматывает. Кажется, последней цифрой было двадцать три.
– Вы понимаете, что ставите под угрозу репутацию школы? – наконец остановился он и строго посмотрел на нас из-за очков. – У нас не дерутся, а со вчерашнего дня вы – уже четвёртый и пятый человек, кого я вижу с потрёпанными лицами. Что произошло? Я слышал от учеников, что вчера у волейбольного поля дрались несколько парней из старших классов.
Мы подобострастно смотрели на Карго Блома, но молчали. Просто не понятно было, что говорить. Ну, дрались. Точнее, защищались, как могли. Это же очевидно. И что дальше?
– Так и продолжите молчать?
Мы не отвечали, упёрто жуя свои губы.
– Да что же вы за бараны такие, – устало вздохнул он, присаживаясь на свой стул. – Я ведь могу помочь, – быстро глянув на нас и поняв, что речь не имеет действия, он снова вздохнул и открыл свой органайзер. Интересная книжица, хотел бы я заглянуть внутрь… Что-то посмотрел в нём, ведя тупым концом ручки вниз.
– Значит так, я решил. В качестве наказания разберётесь со спортивным инвентарём в подсобке на улице. Весь летний проверите на цельность и перетаскаете в подвал, а там как следует уложите всё для хранения до следующей весны.
