– Ладно, ладно, ты свою тюремную феню, Фронькин, оставь на потом, на фрицев, на рукопашную.
– Вы чего? – Клименту ничего не оставалось, как вклиниться между бойцами, готовых друг другу съездить по зубам.
А у Фронькина, несмотря на вроде бы такую несерьезную фамилию, ручища была вдвое могучее, чем у Епифанцева.
– Эх, не дали доспать, – еще больше рассердился пожилой боец, распрямляя спину и отставляя автомат в сторону. Вынув из кармашка маленький газетный клочок, стал крутить цигарку.
– Как говорила Маргарет Митчелл, война была бы пикником, если бы не вши и дизентерия, – встрял в разговор другой молодой боец, не доучившийся на филфаке Московского госуниверситета.
– Это что за баба такая грамотная? – удивился Фронькин.
– Это, извините, не баба, это американская писательница, – пояснил «студент».
Из-за поворота хода сообщения неожиданно вынырнул старшина.
– Чего, товарищи бойцы? – строго глянул на ходу. Приостановился: – О чем сыр-бор или просто спор?
– О том, товарищ старшина, может ли вша внезапно в наступление перейти.
– В чем дело, Епифанцев? Что вы чешетесь?
– Я ему о том же, – встрял Фронькин. – Он в обиду. Пошел ты, Епифанцев. – Фронькин отодвинулся подальше и отвернул лицо в сторону.
– Если вша, то, скорее всего, бельевая, – деловито пояснил старшина и пообещал: – На днях ожидается «прожарка». Сейчас она задействована в соседнем полку. Потерпите. И еще. Своим чесанием, боец Епифанцев, не будоражьте сослуживцев. Они в таком же положении. Снимите гимнастерку, рубаху, просмотрите по швам. Что, я вас учить должен?
Старшина удалился.
– А что такое «прожарка»? – спросил Климент Епифанцева.
– А?
– Что такое «прожарка»? – повторил вопрос Климент.
– Машина такая специальная. В нее закладывают обмундирование и пропаривают при большой температуре, избавляясь от вшей, – ответил тот, внимательно вглядываясь в изнанку только что снятой грязной нижней рубахи.
Что бы там Василий не говорил насчет «полегче» в сравнении с 42-м годом, однако хрен редьки не слаще. В смысле 44-й год не слаще 42-го года. После очередного многокилометрового марша обессиленные люди валились с ног, где придется. Лишь бы только притулиться спиной к чему-нибудь. Обнять оружие и забыться. Но уснуть не давал пустой желудок. От голода у иных выворачивало нутро. Не помогало и курево, хотя известно мнение, что оно заглушает голод…
…На переднем крае за брустверами среди убитых днем немцев копошится тень. То ли живой человек, то ли призрак. Луна, которая прячется за низкими ночными облаками, не дает четко разглядеть странное явление.
– Ну, что там?
– Да, кто его разберет? Вроде кто-то ползает среди фрицев убитых.
– Может, кто из своих же фрицев?
– Не видать. Луна совсем скрылась.
– Подожди, подожди. Кажись, еще один появился.
– Кто?
– Ясно дело, человек. Не конь же в пальто.
– Но кто человек-то? Фриц? Наш? Точно наш.
– Почему так решил?
– Трупы шмонает. Видно, жратву, курево ищет.
– Да ты что?
– Не веришь. Сам глянь.
– Да у меня зрение не кошачье.
– А у меня кошачье? Тьфу ты! – Наблюдавший за происходящим боец сполз от бруствера на дно окопа. Оперся спиной на земляной стылый скат.
– Чего? – Напарник тоже скатился вниз.
– Тьфу ты.
– Голод не тетка.
А в этот момент в нескольких десятках метров от позиций развязалась перебранка между двумя вояками. Общаться вслух нельзя. Услышат либо немцы, либо свои. Только шепотом. Но он хоть и шепот, но злой, срывающийся на приглушенный голос.
– Отдай мешок!
– Не отдам. Я до темноты его караулил.
– Бросай, говорю, по-хорошему. Хуже будет.
– Хуже мне уже ничего не будет, – плаксивым голосом вдруг заговорил, потеряв от столь нервного состояния всякую осторожность, один из них.
– Ты чего? Совсем того? Дошел?
– Считай, что так, – согласился плаксивый.
– Ладно, черт с тобой, подавись. Только фляжку отдай.
– На, – плаксивый покорно протянул фрицевскую баклажку.
– Забирай! – отпустил мешок тот, что покрепче физически.
– Постой! – попросил опять шепотом плаксивый.
– Чего еще?
– Давай поделим.
– Черт с тобой. Ползем.
– Ползем.
Через несколько минут не замеченные никем, кроме двоих наблюдателей, и так и не узнанные, оба бойца переползли через бруствер в траншею. Кругом пусто. Смертельно уставшая рота спала по блиндажам. На всякий случай бойцы-лазутчики по ходу сообщения удалились подальше от того места, где находились наблюдатели, они же караульные.
Вещмешок плаксивого, куда был сложен харч из распотрошенных ранцев убитых, опустили на землю. Сами опустились на колени. Тот, что физически крепче, ловко открыл банку с консервами, надорвав бумажную пачку, высыпал галеты.
Ложками вгрызались в мерзлое мясное крошево. Надеясь на шнапс, отвинтили крышку фляжки. В ней оказалось замерзшее вино.
– Не повезло, – чертыхнулся тот, что физически крепче.
Плаксивый молча чавкал, разгрызая твердые галеты.
– Ладно, опосля еще можно будет пошмонать.
– Опосля поздно будет.
– Ничего не поздно. Сейчас не лето. Жмурики еще полежат.
– По фене ботаешь?
– А че?
– Какая статья?
– Воровская. А ты че?
– Сидел не в Мордовии?
– Ну, там. А че?
– В лагере две тройки одиннадцать?
– Ну да.
– Сколько?
