— А что если я в валенках завтра пойду колоски собирать в поле? — спросила Галка, вспомнив, что Федосья Федоровна предупредила их о том, чтобы потеплее завтра оделись, потому что пойдут в колхоз. Колхозное поле хоть и рядом совсем, на окраине слободы, но там будет холодно, ветер все-таки.
— Ты что? — осуждающе посмотрела Нина на сестренку. — Совсем того?..
Чего «того», Галка уже знала. Она понимала, что в валенках, конечно, не пойдешь сейчас никуда, кто ж в валенках по земле ходит, но она просто так сказала это. Придумала и сказала, нельзя, что ли?
— Нина, возьми кастрюльку и почисть картошку, — сказала мама, — давайте, дочки, обед приготовим. А ты, Галя, убери валенки под кровать. Если будет холодно, надень — походить дома, а на улицу в них можно, только когда снег выпадет, а то промокнут и быстро испортятся.
Кастрюля, в которой они готовили себе обед, хорошая алюминиевая кастрюля, — тоже была подарком. Ее дала Полине Андреевне и девочкам Берта Моисеевна. Она подарила маме также зимнее пальто.
— Вот вылечимся с вами, Полина Андреевна, и — на улицу, свежим воздухом дышать.
— Да есть у меня пальтишко… — протестовала Полипа Андреевна.
— Видела я ваше пальтишко на рыбьем меху… Вы уж не возражайте. У меня форма военная, мне пальто не пригодится, а вам, дорогая, оно как раз будет. Мы с вами одной конституции, хоть я и постарше вас…
Постарше Берта Моисеевна была лет на десять, однако, подвижная, энергичная, подтянутая, совсем не казалась пожилой женщиной, у которой, как она объяснила как-то, даже и внук имеется.
Пальто Берты Моисеевны висело на косяке двери, сначала со стороны ее комнаты, а теперь на том же косяке, но в комнате, в которой жили Беляковы. Его перевесила, не обращая внимания на возражения Полины Андреевны, Гуревич. И теперь считалось, что пальто принадлежит Полине Андреевне. Когда она его сможет надеть или хоть примерить — неизвестно: ноги у нее болели так, что не давали подниматься, чтобы сделать хоть самую малую работу по дому.
Сразу-то Полина Андреевна было тоже поступила работать в госпиталь и недели две работала, но потом слегла окончательно — сточная труба, в которой она простояла немало часов во время налета фашистских самолетов, отняла у нее ноги. Сумеет ли их вылечить эта хлопотливая, беспокойная и сердечная Берта Моисеевна, кто же скажет? Может, на всю жизнь уложила Полину Андреевну болезнь, сделав инвалидом.
— Вам, дорогая, нельзя падать духом, — говорила Берта Моисеевна. — Никому и никогда не надо падать духом, а вам с вашими ногами — тем более. А вылечить вас мы вылечим, дорогая. Но помогайте нам, помогайте, милая…
Полина Андреевна и рада бы не падать духом, но как это сделать, когда ежедневно видишь, что малышки ее, полуголодные, неухоженные, все за нее делать вынуждены… И еще не оставляет ее одна картина — разрушенный город, дымящиеся развалины госпиталя, воронка от бомбы в кочегарке, куда были перенесены тяжелораненые. Она понимала, что никто ее не обвинит в этой трагедии, но почему-то считала себя виноватой. Да, конечно, раненых нельзя было перевезти через Волгу, но, может быть, их можно было как-то спасти… Как, она и теперь не знала, искала мысленно эту возможность, не находила, но все не могла успокоиться… Беспомощные раненые, в бессознательном состоянии погибшие во время налета, были ее неослабевающей болью. Ночью же Полине Андреевне совсем было плохо, ее преследовали кошмары из огня, дыма и крови, грохота, рева, визга войны, которые, наверно, теперь всю жизнь не уйдут от нее.
— Мама, мама, — будили ее среди ночи Нина или Галя. — Ты чего?
А Полина Андреевна металась в кровати, стонала. Разбуженная, медленно приходила в себя, лежала молча и боялась заснуть.
Утром на следующий день Нина и Галка встали очень рано, еще и темно было. Надо идти в очередь за хлебом. Женя — старший сын хозяйки — стоял в очереди с вечера, потом его сменил Толик. Он и сейчас там, на улице возле Комсомольского садика. Теперь надо было идти девочкам. На них тоже номер записан. Женя показывал — на ладони. Номер 236.
Женька взял огрызок чернильного карандаша и сказал:
— Ну-ка, давай руку.
Галя протянула ему ладошку, и он, послюнявив карандаш во рту, стал писать на середке Галкиной ладони густые фиолетовые цифры, сначала утицу-двойку, рядом крендельки тройки и шестерку. Ладошка у Галки маленькая, а цифры большие, и получилось так, что номер, хоть и поместился, но занял почти всю ладонь. Галя долго смотрела на него. Она считала, что Женя написал номер не очень красиво. Она, пожалуй, лучше бы написала. Следующий раз так и сделает, сама будет писать. Она и сегодня хотела сказать, чтобы Женя отдал ей карандаш, но надо было торопиться, а во-вторых, Жени занял на них с Ниной очередь, ухитрился номера записать, поэтому уж пусть, не стала Галя настаивать.
— Ну, пошли, девочки, — скомандовал Женя и махнул рукой, приглашая за собой.
Мама с кровати смотрела на сборы, подсказывала, что надо надеть, а когда дочки были готовы, попросила:
— Ты, Женя, посмотри, чтобы не обидели их.
— Не беспокойтесь, Полина Андреевна, — вежливо пообещал он.