Утром они впервые почувствовали прохладу, и Уто знаком приказала остальным надеть меховые накидки. Они оставили священную землю и с тихим шелестом побежали по лесу. Скарлаер быстро и безжалостно вёл по следам – всегда впереди, всегда звал их дальше за собой. Уто дрожала от боли и тяжело дышала, размышляя, сколько ещё лет сможет так бегать.
Поесть остановились около места, где не было деревьев, только незапятнанный снег. Поле белой невинности, но Уто знала, что кроется под ним. Корка замороженной земли, а под ней тела. Гниющие останки Чужаков, которые пришли копать землю, рыться в ручьях, срубать деревья и ставить свои гнилые лачуги среди старых курганов почтенных мертвецов, истощая мир, истощая друг друга и распространяя чуму жадности в священные земли.
Уто села на корточки и посмотрела на чистую белизну. Раз Совет обговорил доводы и вынес суждение, то сожалениям нет места, и всё же они у неё оставались. Она часто их обдумывала и шлифовала, и хранила так же ревностно, как скупердяй свои запасы. Наверное, только они принадлежали лично ей.
Народ Дракона всегда сражался. Всегда побеждал. Они сражались, защищая священную землю. Защищая места, где добывали пищу Дракона. Забирая детей, чтобы передавать учение и работу Делателя, и не растерять, как дым на ветру времени. Бронзовые листы напоминали о тех, кто сражался, и о тех, кто пал. О победах и утратах в тех битвах минувших веков, вплоть до Старого Времени и раньше. Уто думала, что Народ Дракона никогда не убивал так много и по таким мелким поводам, как здесь.
В лагере старателей была малышка, но она умерла. И два мальчика, которых взял Ашод, и с ними всё было в порядке. А ещё одна кудрявая девочка с умоляющими глазами, уже почти девушка. Уто предлагала взять её, но девочке уже исполнилось тринадцать, а даже десять зим это рискованно. Все помнили сестру Ваердинура, взятую у духов слишком взрослой, которая не смогла измениться и носила в себе ярость мести, пока не пришлось её изгнать. Так что Уто пришлось перерезать девочке горло, нежно положить её в яму и снова думать о том, что не смела сказать – как может быть правильным учение, которое ведёт к такому?
В предрассветных сумерках они увидели внизу Маяк. Снег прекратился, но тучи на небе сгущались всё сильнее. На вершине сломанной башни мерцало пламя, и Уто насчитала ещё четыре освещённых окна, но в остальном там было темно. Она видела очертания фургонов. Один из них очень большой, почти как дом на колёсах. Несколько лошадей топтались у коновязи. Всё, что она ожидала от двадцати беспечных мужчин, за исключением…
В сумерках слабо искрились следы. Свежий снег почти завалил их, так что остались только ямки, но Уто увидела один, а затем ещё и ещё – это как увидеть одно насекомое, а потом заметить, что вся земля ими усеяна. Следы покрывали всю долину от леса до леса и обратно. Вокруг курганов и перед ними. И снег у входов был расчищен. Теперь Уто разглядела, что улица между лачугами изрыта и утоптана, и древняя дорога до самого лагеря не лучше. Снег на крышах таял от тепла внутри. На всех крышах.
Слишком много следов для двадцати человек. Слишком, слишком много, даже для беспечных Чужаков. Что-то здесь не так. Поэтому она подняла руку, приказывая остановиться, наблюдая, изучая.
И тут она почувствовала, как рядом с ней двигается Скарлаер. Уто оглянулась и увидела, что он уже проскальзывает через кусты без её разрешения.
– Стой! – прошипела она ему.
Он фыркнул на неё:
– Совет принял решение.
– И они решили, что я – вождь! Я сказала ждать!
Он презрительно фыркнул и направился к лагерю, а она бросилась за ним по пятам.
Уто схватила его, но из-за её слабости и медлительности Скарлаер легко смахнул дрожащую руку. Возможно, в своё время она чего-то стоила, но это время давно прошло, и сегодня настал его день. Он быстро и тихо помчался вниз по склону, почти не оставляя отметин на снегу, прямо к углу ближайшей лачуги.
Он чувствовал силу своего тела, силу бьющегося сердца, силу стали в руке. Это его надо было послать на север, сражаться с шанка. Он был готов. Он докажет это, что бы эта усохшая старая карга Уто ни говорила. Он напишет это кровью Чужаков и заставит их пожалеть о посягательстве на священную землю. Они пожалеют, в миг перед смертью.
Ни звука не доносилось из лачуги, настолько неумело построенной из рассохшейся сосны и потрескавшейся глины, что на неё было больно смотреть. Скарлаер низко пригнулся и проскользнул к стене, под капающий карниз, и выглянул из-за угла на улицу. Тонкий слой свежего снега, несколько новых отпечатков сапог, и много-много старых следов. Дыхание Делателя, как же они беспечны и непристойны, эти Чужаки! Повсюду оставляют разбросанный навоз! Так мало животных, и при этом так много навоза! Скарлаер подумал, что, видимо, эти люди даже гадили на улице.
