– Я-то вообще здесь никто…
– Тогда она…
Нарифуми протянул бумагу девушке. Она совсем забилась в истерике – тогда анкету заполнил Нарифуми и протянул врачу. Девушка находилась в состоянии, близком к обмороку. Она только повторяла, что, если Мадам вынесут из дома, Мадам умрет. В конце концов доктор выписал несколько рецептов. Дал схему приема лекарств.
– Она будет спать теперь часов десять, не меньше. А потом строгая диета. И посещение лечащего врача.
Написал еще несколько рекомендаций, поклонился и вышел вслед за командой. Машина, приминая вылезшие на дорогу кусты, уехала.
– Только не оставляйте меня здесь одну. – Девушка наконец села на стул у изголовья кровати хозяйки и закрыла лицо руками.
– Не волнуйтесь вы так. Доктор сказал, что это не так страшно.
Видно было, что хозяйка уже дышала спокойнее и на скулах у нее появился румянец. Девушка наконец перестала плакать. Поправила на себе кимоно. И волосы. Ее нельзя было назвать красивой – скорее, она была необычной. Глаза неузкие и широко посаженные. Высокие скулы. Но что-то в ней было от животного. Может быть, в движениях: как она шевелила ноздрями или поворачивала голову набок, вздрагивая от каждого громкого звука.
– Почему вы не стали заполнять бумагу, если так уж не хотели отдавать ее в больницу?
Девушка подняла глаза на Нарифуми:
– Я не умею…
– Что?
– Я не умею писать…
Наверное, ее взяли из какой-нибудь забытой богом деревни на Хоккайдо.
– Давно ты здесь?
– Здесь?
– Ну да… В доме этом.
– Да.
– Ну сколько?
– Ну… Всегда.
– Всегда?
– Я родилась здесь.
– И почему же ты не училась?
– Не знаю. Мадам говорит, что мне это не нужно.
– Да уж… Двадцать первый век.
– Мадам говорит, что она много училась… И знает, что счастье не в этом.
– Сколько тебе лет?
– Наверное, двадцать или двадцать два. Хотя Мадам говорит, что семнадцать… Но ей всегда хотелось, чтобы я была моложе…
Ясно, что ее хозяйка, да и сама она, были явно не в себе… Жили тут затворниками и совсем потеряли разум… Нарифуми посмотрел на Мадам. Та дышала уже совсем ровно. Большие руки лежали вдоль необъятного тела – пальцы в крупных перстнях и широких браслетах. Крупный нос, рот, тонко выщипанные брови, на закрытых глазах густые наклеенные ресницы – ей было около шестидесяти. Видимо, дама с характером.
– Как тебя зовут?
– Айо.
– И что ты делаешь здесь?
– Ухаживаю за Мадам.
– Одна?
– Сейчас одна.
– Трудно?
– Было труднее, когда Мадам выезжала.
Она говорила с чуть заметным акцентом, но понять, какой префектуры этот акцент, было невозможно. И может быть, это был просто какой-то дефект речи…
– Тогда тут были еще люди и много было возни с платьями и украшениями. Сейчас она не выезжает…
– Трудно тебе?
– Сейчас проще. Хотя приходится больше готовить.
– Сад, наверное, был красивым?
– Он и сейчас красивый.
– Запущенный.
– Садовник умер пять лет назад, тогда и Мадам перестала выходить. Потом кухарка ушла.
– Почему?
– Не справилась…
– А ты осталась?
– А я осталась. Хотите чаю?
– Да. Спасибо. – Нарифуми поклонился.
Айо поклонилась ему в ответ и пошла в другой конец дома.
Скоро она вернулась и поставила у ног Нарифуми небольшой поднос с ножками, на котором теснились чайник, чашка и пиала с пастой из бобов. Потом сходила и принесла такой же поднос, но только с чаем, для себя. Еще раз поклонилась и села. Она пила чай, опустив глаза, тонкой ладошкой придерживая дно чашки. Бобы были сладкие и вкусные. Нарифуми с благодарностью пил чай, наблюдая за девушкой. Веки ее просвечивали голубоватым, ушные раковины заострялись кверху. Она все это время молчала. Потом унесла посуду и опять села у хозяйки. На-рифуми засобирался. Девушка испуганно посмотрела на него.
– Я могу навестить вас утром.
Она улыбнулась:
– Там калитка слева от ворот – закрывается просто на веревочную петлю. Спасибо вам.
– Тебе нужно отдохнуть…
– Нет…
– Нужно.
– Я всё равно не усну.
Нарифуми поклонился и пошел к выходу. Она долго не закрывала за ним дверь – стояла в проеме и смотрела, как в синеве гаснет его силуэт.
К середине ночи Нарифуми проснулся и долго не спал, ворочался и всё думал про этот странный дом, про девушку Айо и ее большую Мадам.
Утром Нарифуми разбудил гонг – в шукубо призывали к молитве, значит, почти шесть утра. Он испугался того, что упустил золотоволосую, но вспомнил, что она остановилась в риокане, который не строго соблюдал религиозные традиции, – и хотя служба утром проходила все равно, постояльцев к ней не будили, а просто принимали всех желающих. И завтрак им будут разносить по комнатам только в восемь. Он умылся, пошел в храм, простоял службу, положил деньги в коллектор, зажег палочку под Буддой и купил свежую рубашку в магазине через дорогу.
День наступал очень странный – без теней. Все было освещено одинаково насыщенным свинцовым светом.
