Он тихо замычал, стараясь подавить волны боли, расходящиеся от сердца по всему смертному телу. Ему не хватало ее физически – это походило на постоянный голод, на бесконечную пытку бессонницей. Если бы его вдруг лишили рук и ног, ему было бы куда проще.
Беспощадная, кровожадная
Много столетий спустя она нарекла его Халахэлем. Из ее уст это имя звучало музыкой.
Тет была старше, мудрее и сильнее. Из ее рук он мог принять все, даже смерть. Он и подумать не мог, что в конце концов она исчезнет, растворится, станет сгустком чистой энергии и перестанет существовать в физическом воплощении.
В ярости она была безжалостна. В темноте Фаты, в ее бесконечных лабиринтах и льдах, среди вулканов и потоков обжигающей лавы Тет бушевала и уничтожала всякого, кто осмеливался оспорить ее власть. Долгие годы она оберегала его и защищала, позволяя набраться сил, а когда он насытился и обрел истинное воплощение, навеки привязала к себе кровью и клятвами.
Она была его подругой, наставницей, любовницей – всем, чем одно существо может быть для другого. В вечной ночи Фаты он видел только белоснежные одеяния, развевающиеся за ее спиной. Алые пятна, расплывающиеся на ткани, напоминали цветы.
С ней было сложно. В приступах гнева она рвала его плоть когтями и доводила его до исступления. Но он все равно любил ее. Особенно сильно в те моменты, когда она приходила к нему и помогала залечивать раны, позволяя пить свою кровь. Тогда он понимал, что все не зря, что у нее тоже есть чувства, которые она тщательно скрывала. Всё их существование состояло из жестоких сражений и минут покоя, на которые он бы, не задумываясь, променял все, что имел.
Жаль, что у него ничего не было.
Может, именно поэтому Тет так легко ушла к тому, в чьих руках были ответы на мучившие ее вопросы?
Она все чаще покидала Халахэля и скрывалась в Упорядоченном, а возвращаясь, была непохожа сама на себя. Ее пламя будто угасло, она задумчиво разглядывала бескрайние пустоши Фаты и даже во время близости находилась где-то далеко от их мрачного убежища.
– Ты больно задумчивый, – пробасил Барниш, нагоняя его.
– Прости, – кротко ответил Хэль. – Я просто пытался вспомнить кое-что.
– И как? Вспомнил?
– Нет, – соврал он.
Савьер нехотя открыл глаза, разбуженный болью в покалеченной ноге. Тусклое солнце едва проникало в комнату, в углах плясали черные тени.
Который час? Должно быть, еще совсем рано…
Медленно повернув голову, он увидел темноволосую макушку на соседней подушке. Сперва ничего не понял, затем резко сел и уставился на мирно посапывающую Хести.
– Что ты здесь делаешь?! – прошипел он, толкая жрицу.
– Чего? – прохрипела она, осоловело моргая. – Который час? Зачем ты разбудил меня?
– Что ты делаешь в моей постели?!
– Пришла ночью. – Хести села и сладко потянулась. – Решила, что тебе может стать одиноко в такой большой комнате.
– Убирайся, – приказал Савьер, указывая на дверь.
– И не подумаю, я нагрела себе место, – фыркнула Хести и закуталась в одеяло. – Тебе что, тесно?
На такую наглость Савьер не нашел что ответить. Решил, что тогда уйдет сам, попытался встать, запутался в простыне и едва не упал с кровати. Хести успела придержать его за локоть.
– Снова нога? – Она поджала губы. – Давай помогу.
– Обойдусь без твоей помощи!
– Хватит упрямиться, – вдруг промурлыкала Хести и прильнула к его спине. – Я могу облегчить твою боль, позволь мне…
– Что тебе нужно? – простонал Савьер, пытаясь вырваться из цепких рук. – Ты то ненавидишь меня, то пытаешься помочь, я ничего не понимаю!
– А тебе и не нужно.
Она стащила простыню с его ног, и Савьер стыдливо попытался прикрыться руками. Ему стало не по себе – никому, кроме лекарей, он не показывал свое уродство.
– Жрицы могут помочь тебе, – тихо сказала Хести, разглядывая худую, жилистую ногу. – Почему ты не обратился к ним?
– Не хочу быть обязанным.
Ее пальцы бегло ощупали выступающую мышцу. Савьер почувствовал уже знакомое покалывание и тепло. Боль отступила, и он порывисто выдохнул.
– Пожалуйста, – проворчала Хести, усаживаясь рядом. – Неужели так сложно просто поблагодарить меня?
– Я совсем тебя не понимаю, – вздохнул Савьер. – Ты то ненавидишь меня, то огрызаешься, то спишь в моей постели. Что тебе нужно? Зачем ты все это делаешь?
Хести пожала плечами и отвернулась. Савьер устало запустил пальцы в волосы и попытался успокоиться.
Он никого не подпускал к себе, стесняясь своего уродства. То, что Зоуи видела покалеченную ногу, ранило его до глубины души и уязвляло самолюбие. Если бы нуады не участвовали в войне и не поддерживали Лаверна, Савьер бы попросил их о помощи, но не теперь. Сейчас он не хотел связываться с ними – и, больше того, боялся оказаться у них в долгу.
– Это… уродливо? – тихо спросил Савьер.
– Вовсе нет, – буркнула Хести.
– Ты правда так думаешь?
– Отвяжись от меня, калека.
Она вскочила с постели, поправила ночную сорочку и, громко топая, направилась к двери.
– Хести!
Жрица обернулась.
– Спасибо.
