— Требуютъ съ насъ за землю, — жаловались арендаторы, — а мы ничего не собрали.
— Что скажешь, Алексѣй Петровъ, — платить, или нѣтъ?
Алексѣй Петровъ давалъ отвѣты лаконическіе, но мудрые.
— А есть у васъ чѣмъ платить? — спрашивалъ онъ въ свою очередь.
— Нѣту! — дружно отвѣчали арендаторы.
Алексѣй Петровъ молча пожималъ плечами, но кліенты понимали его безъ словъ и удовлетворялись.
Они, впрочемъ, являлись уже съ заранѣе составленнымъ рѣшеніемъ и только желали получить верховную нравственную санкцію.
— Есть законъ божескій и законъ человѣческій, — сказалъ мнѣ одинъ старикъ, — мы съ
— Это такой народъ, — говорилъ съ своей стороны Алексѣй Петровъ, — я того жду, въ одинъ день они придутъ ко мнѣ и скажутъ: «Ну, Алексѣй Петровъ, съ кого начинать?»
Впрочемъ, изъ крестьянскихъ объясненій слѣдовало, что во многихъ мѣстахъ крестьяне и владѣльцы вступили въ компромиссъ и сдѣлали «грѣхъ пополамъ».
Земля подешевѣла почти повсюду. Половники вмѣсто второго снопа отдавали третій. Денежная аренда съ 18 и 20 рублей упала до 10 и 8 рублей за десятину. Нѣкоторые торговцы землей изъ купеческаго званія схитрили и вовсе не стали взимать аренды, откладывая взысканіе до болѣе спокойныхъ временъ. Ихъ вѣра въ конечную побѣду нагайки видимо была совершенно несокрушима. Но крестьяне поднимали ихъ на смѣхъ и принимали свои мѣры.
— Въ прошлыхъ годахъ, — разсказывалъ мнѣ Алексѣй Петровъ, — во всѣхъ земельныхъ тяжбахъ мужики стремились охранить договоръ, а землевладѣльцы нарушить: «Продешевили, молъ, землю!» Теперь наоборотъ, сами мужики нарушаютъ условія. Цѣлыя села даже неустойку платятъ, только бы новую снять. Подешевѣла земля.
Популярность Алексѣя Петрова была исключительнаго свойства. Къ нему пріѣзжали хохлы изъ Донской области и мордва изъ Петровска. Изъ ближнихъ деревень къ нему прямо присылали съ просьбой: — «Алексѣй Петровъ, чего не пріѣдешь къ намъ поговорить, духу подлить?» — Вокругъ его совѣтовъ понемногу наслаивалась легенда и, напримѣръ, крестьяне, желавшіе расправиться съ приказчикомъ, безъ церемоніи заявляли: — «Самъ Алексѣй Петровъ велѣлъ васъ раздѣлывать». Разумѣется, Алексѣй Петровъ не зналъ объ этомъ ни сномъ, ни духомъ. Съ другой стороны, мелкопомѣстные дворяне прямо величали Алексѣя Петрова Пугачемъ. — Когда я былъ высланъ въ Борисоглѣбскъ, — разсказывалъ Алексѣй Петровъ, — въ имѣніи Новохоперскаго уѣзда, большая экономія, приказчикъ мнѣ знакомый — пріѣзжаютъ къ нему три дворянскихъ семейства:
— «Извините, что мы безъ церемоніи. Защиту окажите. Прислали сказать: идутъ на насъ изъ Борисоглѣбска босяки и студенты, а ведетъ ихъ Алексѣй Петровъ».
Черносотенные городскіе торговцы ненавидѣли Алексѣя Петрова отъ всей души, тѣмъ болѣе, что въ послѣднее время, выбитый изъ всѣхъ деревенскихъ позицій, онъ основался въ городѣ и даже сталъ гласнымъ Городской Думы.
— Алексѣй Петровъ, перестань! — усовѣщивали его рыбники и суровцы по поводу забастовки приказчиковъ, о которой онъ не имѣлъ никакого понятія. — Смотри, бить будемъ!..
За нѣсколько дней до моего пріѣзда пришло анонимное письмо, возвѣщавшее болѣе крутыя мѣры.
«Не оскудѣла русская земля Миниными-Пожарскими, — гласило письмо. — Дождешься, Алексѣй Петровъ, пристрѣлимъ тебя, сатану»…
Алексѣй Петровъ относился ко всему этому съ шуточкой.
— Вы ужъ со мной при мужикахъ, — предлагалъ онъ купцамъ.
— А не то извозчики, моя надежная охрана. Я имъ прошеніе на исправника писалъ. Онъ хотѣлъ ихъ въ мундиры одѣть…
Послѣдующія событія, однако, показали реальность этихъ угрозъ. Во время извѣстнаго Балашовскаго погрома домъ Алексѣя Петрова былъ разрушенъ до основанія мѣстными хулиганами и мелкими торговцами.
Замѣчательно, что по частнымъ дѣламъ тѣ же самые торговцы охотно прибѣгали къ адвокатской помощи Алексѣя Петрова, ибо о немъ, какъ о Гришкѣ Отрепьевѣ, сложилось общее мнѣніе: хоть воръ, да молодецъ…
Наружностью, впрочемъ, Алексѣй Петровъ походилъ не на Гришку Отрепьева, а скорѣе на отца Мисаила. Это былъ высокій, ражій, грузный мужчина, пятидесяти лѣтъ съ хвостикомъ, уже отяжелѣвшій отъ возраста, не дуракъ выпить, любитель всхрапнуть послѣ обѣда, но зато, въ случаѣ нужды, все еще способный не спать три ночи подрядъ и развивать совершенно неутомимую дѣятельность.
Несмотря на городскую осѣдлость, мысли Алексѣя Петрова постоянно стремились къ деревнѣ, чаще всего къ селу Ивановкѣ Второй.
— Я работалъ въ Ивановкѣ тридцать лѣтъ, — говорилъ онъ. — Жизнь убилъ, даже меня узколобымъ называютъ. Но я думаю, каждому человѣку нужна своя нива. Конечно, я былъ не одинъ. Пріѣзжали тогда въ семидесятыхъ годахъ разные люди, приносили свѣтъ истины. Я былъ мѣстный человѣкъ, приспосабливалъ ихъ, кого писаремъ, кого учителемъ, но только не сидѣлось имъ. Иные не уходили, оставались. Напримѣръ, учитель NN намъ, Ивановцамъ, много добра сдѣлалъ…
Алексѣй Петровъ былъ и остался народникомъ въ лучшемъ смыслѣ этого слова:
