— Тридцать лѣтъ я веду этотъ споръ, — разсказывалъ онъ. — Спрашиваютъ: что можетъ сдѣлать въ деревнѣ «интеллигентный человѣкъ»… А я говорю: «все можетъ сдѣлать. Одинъ человѣкъ можетъ цѣлое село передѣлать»… Приходили люди въ деревню, сѣяли сѣмя, но не терпѣлось имъ, чтобы увидѣть плодъ. И все-таки изъ того сѣва ничто не заглохло. Ибо на свѣтѣ ничто не пропадаетъ даромъ, — горячо доказывалъ Алексѣй Петровъ. — Старое сѣмя теперь стало вырастать…
— Знаете, небось, о Ц-нѣ?..
Онъ упомянулъ довольно извѣстное Самарское село, гдѣ, четверть вѣка тому назадъ, нѣкоторое время была учительницей одна изъ славныхъ русскихъ женщинъ, изъ числа «распятыхъ за ны при Понтійстѣмъ Пилатѣ и страдавшихъ и погребенныхъ», именно Софья Перовская. Тогда имя ея пришло въ забвеніе, но теперь его вспомнили и чтутъ отъ всего сердца. Въ ближайшее время то же мѣсто занималъ учитель однороднаго направленія, но меньшаго калибра. Онъ работалъ зато пятнадцать лѣтъ и оставилъ болѣе глубокіе слѣды. Его учительская дѣятельность закончилась «независящими обстоятельствами», путешествіемъ вверхъ по меридіану, вплоть до Бѣлаго моря, и въ свое время смертью. Два года тому назадъ группа его бывшихъ учениковъ, нынѣ взрослыхъ домохозяевъ села Ц-ны, собрали складчину и затѣяли построить своему учителю памятникъ. Расходовъ было немного, ибо село Ц-на отпускаетъ на отхожій промыселъ каменьщиковъ и штукатуровъ, стало быть, работа была своя. Но явились затрудненія дипломатическаго характера. Сперва священникъ запретилъ ставить памятникъ на церковной землѣ. Строители не смутились этимъ, стали строить памятникъ за церковной оградой и успѣли возвести пьедесталъ. Тогда на опальный памятникъ упало еще болѣе дѣйствительное запрещеніе исправника, и онъ такъ и застрялъ на половинѣ. Впрочемъ, ц-скіе каменьщики вывели надпись на пьедесталѣ и твердо рѣшились довести свою работу до конца…
Въ селѣ Ивановкѣ Второй были памятники, воздвигнутые Алексѣемъ Петровичемъ Ѳеологовымъ.
— Если хотите, я разскажу вамъ свою жизнь, — предложилъ онъ. — Я родомъ поповичъ, званіемъ потомственный почетный гражданинъ. Съ пятнадцати лѣтъ былъ писарькомъ сельскимъ, да знаете, такимъ, настоящимъ, который «ни справки безъ семишника, ни росчерка безъ трешника»… Потомъ, какъ сталъ я расти, пришло такое время, что я сказалъ: «Отче, согрѣшилъ передъ тобою». Послѣ этого еще былъ писаремъ восемь лѣтъ. Мужики стали говорить: «Запишись къ намъ въ общество». Я вычиталъ въ законѣ о состояніяхъ, что потомственнымъ почетнымъ гражданамъ предоставляется записываться въ крестьяне. По этому закону я причислился, запасся пріемнымъ приговоромъ, даже на надѣлъ право получилъ. Потомъ думаю: — «Распоясываться, такъ вполнѣ». Поступилъ въ крестьянскій домъ пріемнымъ зятемъ, все время жилъ крестьянскими трудами. На всѣхъ сходахъ былъ первымъ горлопаномъ. Послѣ старшины первый стаканъ водки мой. И хотя было мнѣ двадцать пять лѣтъ, но я водилъ компанію только съ шестидесятилѣтними стариками, а молодежь къ намъ съ почтеніемъ, издали картузики снимаетъ…
Алексѣй Петровъ разсмѣялся и потомъ вздохнулъ. — Теперь такое почтеніе стало выводиться. Молодые ушли дальше насъ стариковъ. Мое родительское сердце болитъ о нихъ. Не было бы имъ какого худа.
Опасенія Алексѣя Петрова были не безосновательны. Черносотенная охрана считала Ивановку главнымъ очагомъ завиральныхъ идей. Властный голосъ съ амвона называлъ ивановцевъ безбожниками и крамольниками, и даже еще крѣпче, крамольными мерзавцами. Ивановцы платили за грубость вѣжливостью и величали богобоязненную черную сотню «небесной партіей». Съ другой стороны, мѣстная бюрократія изготовляла для ивановцевъ офиціальные скорпіоны: — Расточить бы ихъ на всѣ четыре стороны, — высказывалось административное предположеніе въ стилѣ Калигулы, — чтобы и мѣсто самое сравнять, и сѣмянъ не оставитъ…
— Я былъ избираемъ на разныя общественныя должности, — началъ опять Алексѣй Петровъ, — до церковнаго сторожа включительно. Исправникъ даже ругаться сталъ: «Какой онъ къ чорту мужикъ? Водку пить онъ мужикъ, а если подъ рубашку заглянуть или въ казенку посадить, такъ онъ потомственный почетный гражданинъ».
— Послѣ того власти двѣнадцать лѣтъ разсматривали вопросъ, мужикъ я или нѣтъ, и въ коммиссіяхъ рѣшили извергнуть меня изъ мужицкаго званія, вверхъ по сословной лѣстницѣ, обратно въ потомственное почетное гражданство.
— Вѣдь, вы то подумайте, — прибавилъ Алексѣй Петровъ, — кто кончитъ высшее учебное заведете, обязанъ выписаться изъ крестьянъ, теряетъ гражданскія и имущественныя права. Онъ уже сталъ чужой, не членъ общества…
— Впрочемъ, за эти двѣнадцать лѣтъ, — продолжалъ онъ, — мы сдѣлали кое-что. Обстроили школу, читальню, развели общественныя дѣла. Потребительную лавку, торговля хорошо шла. Завели общій посѣвъ. Я думалъ расширять понемногу, пока засѣемъ весь надѣлъ. Но отъ притѣсненій стало…
— Особенно я любилъ чтенія устраивать. Завели фонарь, картинки. На наши чтенія люди приходили пѣшкомъ за тридцать верстъ изъ всѣхъ окрестныхъ селъ. Мѣста не хватало, чтобы стоять.
