— Такъ мнѣ не помогла никакая протекція, — продолжалъ Алексѣй Петровъ. — Отъ начальства своего былъ мучимъ неоднократно. Въ первое посѣщеніе меня дома не было. Были одни женщины. Тринадцать конныхъ жандармовъ оцѣпили домъ. Сестра женина съ непривычки такъ испугалась, потомъ немного поболѣла и умерла. А жена обозлилась. Пошли въ чуланъ, тамъ сундуки холстами набиты. Велѣли старостѣ ихъ переворачивать, а староста больной человѣкъ. Моя жена говоритъ: — «у васъ лодыри покрѣпче есть.» — Тогда велѣли жандармамъ спѣшиться, ворочать сундуки. Потомъ надо лѣзть на чердакъ, никому не хочется. Всѣ въ бѣлыхъ кителяхъ, а тамъ пыль. — «Ну, говоритъ, я полѣзу». — Полѣзла, а тамъ овчины вохреныя, пыли полны. Давай ихъ по одной швырять внизъ, имъ на головы. Они расчихались. — «Будетъ, пожалуйста!» — А она швыряетъ… Потомъ говоритъ: «посмотрите въ шубныхъ карманахъ!» — И шубы внизъ, а онѣ еще хуже…
— Изъ одного сундука вытащили брошюрокъ пачку. Ухъ, кинулись, заиграли. А то — аѳонскія богомолья. Семья то, говорю, была благочестивая…
— Послѣ того стали на меня доносы писать. Лавочникъ, священникъ, урядникъ… Будто я побуждаю крестьянъ къ возстанію. Столько доносовъ написали, у меня столько волосъ нѣтъ на головѣ…
— И за всѣ двѣнадцать лѣтъ, пока я былъ крестьяниномъ, не было дня, чтобы я подъ судомъ не состоялъ, либо по политическому поводу, либо уголовнымъ образомъ по поводу начальства. Подъ конецъ даже дипломатическій поводъ былъ. Въ 89 году, въ столѣтнюю годовщину французской революціи, мы составили проектъ адреса. Тогда подобрали насъ цѣлую группу и стали обвинять въ сношеніяхъ съ иностранными державами…
— На этихъ слѣдствіяхъ и судахъ я изучилъ законы. Саратовскіе адвокаты пріѣзжали, помогали. Послѣ одного процесса, я рѣчь тогда сказалъ, оправдали насъ. Они стали поздравлять, уговариваютъ: «отчего вы не сдадите экзаменъ на частнаго повѣреннаго, будете адвокатомъ».
— Когда выкинули меня изъ крестьянства, я послушалъ, сдалъ экзаменъ. Послѣ того былъ адвокатомъ восемнадцать лѣтъ. Жилъ въ деревнѣ и въ городѣ, но занимался больше крестьянскими дѣлами. Защищалъ по процессамъ, устраивалъ школы, чтенія, сельскохозяйственныя общества. У насъ бываютъ вопіющія дѣла. Напримѣръ, въ селеніи Русскій Сарай былъ старшина Воронинъ съ писаремъ, которые насильно завладѣли волостью и не хотѣли уходить. Предводитель дворянства былъ съ ними, исправникъ тоже, общество ничего не могло подѣлать. Такой былъ старшина, что если мужикъ пройдетъ мимо и шапки не сниметъ, то либо въ кутузку попадетъ, либо подъ рубашку засыплютъ. Казну разграбили. Общественниковъ съ аукціона въ кабалу продавали. Потомъ они приходятъ ко мнѣ оба, старшина и писарь. — «Алексѣй Петровъ, какъ намъ сдѣлать? Насъ не желаютъ, а мы желаемъ? Есть, говорятъ, хуторъ у насъ, сдѣлаемъ его десятидворнымъ, пошлемъ на волостной сходъ». Я говорю: — «Это трудно, господа». — «Ничего, — говорятъ, — сей годъ какъ-нибудь пройдемъ, а на будущее передѣлаемъ. Если которое общество будетъ не такихъ десятидворныхъ посылать, какъ надо, мы его штрафовать будемъ, а старосту въ холодную»…
— Все-таки на выборахъ имъ положили шары налѣво, а очутились направо. Тутъ общество не вытерпѣло, зашумѣло — «не надо ихъ». А предводитель дворянства телеграфировалъ губернатору Косичу: «пошлите войско, бунтъ». Но губернаторъ протелеграфировалъ: сперва пересмотрѣть выборы. Когда стали опять выбирать, начальство предложило баллотироваться прежнему старшинѣ, такъ все общество упало на колѣни и завопило — «не хотимъ его, стараго пса!» Такъ онъ ихъ донялъ…
— Когда я былъ адвокатомъ, хорошо зарабатывалъ, — разсказывалъ Алексѣй Петровъ.
— Три года тому назадъ начальство опять на меня ополчилось. Лишили меня права защиты и выставили въ Борисоглѣбскъ. Сошелъ, я съ трехсотъ рублей на семь съ полтиной въ мѣсяцъ, а женѣ голодать приходилось. А когда меня выслали, его превосходительство собственными устами изволилъ мнѣ сказать. — «Уѣзжайте отсюда! Гдѣ вы, тамъ нѣтъ мѣста власти.» — А я говорю: — «Хорошо, ваше превосходительство, я принимаю это за комплиментъ. Вы признаете за мной такой авторитетъ, что населеніе можетъ жить безъ властей».
Разсказы Алексѣя Петрова тянулись нескончаемо. Въ концѣ концовъ, разговоръ нашъ, какъ часто бываетъ въ послѣднее время, перешелъ отъ фактовъ къ перспективамъ и предсказаніямъ.
— Что будетъ, Алексѣй Петровичъ? — Въ послѣдніе шесть мѣсяцевъ я сдѣлалъ привычку задавать этотъ вопросъ каждому, кто можетъ имѣть хоть тѣнь притязанія на званіе свѣдущаго человѣка.
— Кто знаетъ!.. — Алексѣй Петровъ широко развелъ руками. — Драться будемъ сперва всѣ и во всю, потомъ видно будетъ… Еще жечь будутъ… Вонъ Баку сожгли…
— Если все сжечь — возразилъ я, — гдѣ люди будутъ жить потомъ?..
— Что же дѣлать, — сказалъ Алексѣй Петровъ, — весь свѣтъ только за палку хватается, а палка о двухъ концахъ. Выходитъ драка. Я пробовалъ имъ говорить: — «полегче, милые!» — да никто не слушаетъ…
