— И такіе они непосредственные. Разсказываешь имъ, напримѣръ, изъ русской исторіи, какъ варяги завоевали славянъ. — Ахъ, черти, — говорятъ, — вотъ съ какого времени пошла разница…
— Или разъ я приводилъ доказательства вращенія земли. Одинъ паренекъ и выскочилъ: правду должно быть земля вертится, а солнце стоитъ. Только видимость иная. Если бы солнце вертѣлось, подсолнухи бы себѣ всѣ шеи выкрутили.
— Я себѣ выбралъ семью самую благочестивую, — продолжалъ Алексѣй Петровъ. — Жену мою будущую въ дѣвицахъ Богородицей звали. Она хотѣла итти въ монастырь. Я тоже все соблюдалъ, ходилъ въ церковь, постилъ посты, пока съ теченіемъ времени все стало передѣлываться. Молодые скоро подались, а старики держались долго. Потомъ бывало такъ: выѣдемъ на покосъ, или на жниво, станемъ варить полевую кашу, а на дворѣ середа. Вотъ мы на нашей сторонѣ все-таки сало кладемъ, а старики на своей сторонѣ въ тотъ же котелъ постное масло. Подъ конецъ стали замѣчать: нашъ старый дѣдъ съ нашей стороны понемножку ложкой цѣпляетъ и себѣ размѣшиваетъ…
— Когда я былъ крестьяниномъ и уѣзжалъ въ поля, — разсказывалъ Алексѣй Петровъ, — нашъ шалашъ былъ, какъ у патріарховъ древнихъ. Сотни людей собирались около. Напримѣръ, тогда было такъ, что мужики въ аренду платили хлѣбомъ, а цѣну имъ приказчикъ сбавлялъ противъ базарной цѣны на полтора или два рубля. Конечно, попищатъ, да и сдадутся. Разъ въ жниво ѣдетъ мужикъ и у него двѣ пары воловъ. У переднихъ надѣты повязки на морды, а у заднихъ нѣтъ. — Отчего такая разница, — говорю, — что задніе волы вольные? — Попробуй, сунься, — говоритъ, — они тебя на рога посадятъ. — Вотъ, думаю себѣ, прекрасная иллюстрація смиренства, и строптивости. Вдругъ тотъ же мужикъ подходитъ, плачется. — Даетъ мнѣ приказчикъ только по шести рублей за четверть, а на базарѣ отъ восьми. Что дѣлать?
— «А это, — говорю, — ты у своихъ заднихъ воловъ спроси, а не у меня».
— Съ этого слова пошелъ въ народѣ разговоръ и не стали отдавать хлѣбъ. Пошла цѣна вверхъ, не то восемь, до четырнадцати рублей дошла, только бы не свезли съ тока, а то потомъ ищи съ него. А съ дюжину приказчиковъ въ больницу свезли съ ребрами поломанными. Послѣ того даже хохлы стали пріѣзжать изъ самыхъ далекихъ мѣстъ. — «А гдѣ тутъ разбиратель, который знаетъ законы, якъ землю дешево брать?» — И такъ чудно. Пріѣдетъ, напримѣръ, съ дѣломъ, — «Гдѣ Алексѣй Петровъ?» — «Въ полѣ!» — «А можетъ онъ тамъ написать?» — «Можетъ!» — Ну, онъ перо, бумагу возьметъ, придетъ. Я либо пашу, либо крюкомъ (косой) вожу. Сейчасъ разспросишь, ну, а работу не останавливать… Дашь ему: паши за меня, либо коси. Ну, онъ возитъ. Потомъ напишешь, а онъ за карманъ, достаетъ деньги. — «Нѣтъ, не надо!» — «Да вѣдь ты писалъ!» — «А ты косилъ». — Это ихъ особенно поражало, обмѣнъ трудовъ.
Алексѣй Петровъ показалъ мнѣ двѣ карточки, свою и своей жены. Оба были въ мѣстномъ нарядѣ, онъ въ поддевкѣ, она въ широкомъ сарафанѣ. Лица у обоихъ были молодыя, ясныя. — Тогда мы такъ ходили, — объяснилъ Алексѣй Петровъ.
— Въ то время мы перевидали много разнаго народа. Въ 81 году была сенаторская ревизія. Пріѣзжали Платоновъ и Горемыкинъ. Я повѣрилъ имъ, написалъ докладъ на шестидесяти листахъ. Они лестили меня, а взяли факты и цифры. Платоновъ говорилъ: — «Такого крестьянина Богъ въ первый разъ создалъ». Мы съ нимъ всю ночь водку пили. Онъ говорилъ: — «будетъ земскій соборъ, все образуется!» — Потомъ оставилъ свою карточку. — «Если будутъ васъ тѣснить, обратитесь къ намъ, мы окажемъ вамъ всяческую защиту».
Потомъ лѣтъ черезъ пятнадцать, когда отняли мои адвокатскія права, я поѣхалъ въ Петербургъ хлопотать. Думаю: пойти посмотрѣть, можетъ, у нихъ еще теплится искра Божья. Надѣлъ фракъ, пошелъ къ Платонову. Не скажу слова, принялъ онъ меня тотчасъ же и узналъ сразу.
— «Радъ васъ видѣть, Алексѣй Петровичъ». — Но только лицо у него препостное. Заговорили объ нашей губерніи. — «Какъ же. — говоритъ, — очень помню… Въ средѣ вашего патріархальнаго населенія я имѣлъ случай убѣдиться въ спасительномъ воздѣйствіи строгости на крестьянскій бытъ и въ благотворномъ вліяніи тѣлесныхъ наказаній на народную нравственность». — А самъ въ лицо мнѣ смотритъ, какъ будто хочетъ прибавить: — «И для твоей бы нравственности не мѣшало бы тебѣ заглянуть, куда слѣдуетъ». — Ну, думаю, шалишь. Не сталъ даже говорить о своемъ дѣлѣ, откланялся и ушелъ. Этакія у нихъ несчастныя выхолощенныя души, утѣшаются на березовый прутъ.
