Я встрѣтилъ Арѣшина за два дня передъ этимъ въ вагонѣ, подъѣзжая къ Балашову. Онъ ѣхалъ вмѣстѣ съ жандармскимъ унтеръ-офицеромъ. Моимъ спутникомъ въ свою очередь былъ народный учитель Д., человѣкъ того новаго настроенія, которое народилось на Руси въ послѣдніе полтора года. Учителю Д. было лѣтъ тридцать пять отъ роду. Всю свою жизнь онъ, вѣроятно, помалкивалъ. Теперь онъ говорилъ неумолкая и постоянно вступалъ въ споры въ публичныхъ мѣстахъ и съ незнакомыми людьми, не уклоняясь отъ самыхъ щекотливыхъ вопросовъ. Учитель сцѣпился съ Арѣшинымъ. Мало-по-малу въ споръ были втянуты не только я, жандармъ, но и вся остальная публика вагона.
Рѣчи Арѣшина были въ высокой степени характерны. Это былъ какой-то анархистъ въ полицейскомъ мундирѣ, Кассандра изъ участка, предчувствовавшая паденіе своего чернаго царства и желавшая напророчить гибель всему міру. Японская война еще не была окончена, и, разумѣется, полицейскій пророкъ былъ ярымъ противникомъ мира.
— Возьмутъ съ насъ японцы пятьдесятъ милліардовъ контрибуціи, — выкликалъ онъ почти истерическимъ голосомъ, — отберутъ всю Сибирь, Польшу, Кавказъ. А потомъ что?.. Эту аграрную смуту въ десять лѣтъ не унять. У насъ началась подлость гаже, чѣмъ у всѣхъ народовъ. Даже у Франціи въ революціи полегче было. Хотя они короля казнили, такъ въ деревнѣ другъ дружку не жгли…
— Вотъ Трубецкой говорилъ откровенно государю, — продолжалъ Арѣшинъ. — А гдѣ были эти Трубецкіе раньше? Отчего не остановили войну? Отъ трусости своей.
— Или отчего не исполняется царево приказаніе о скорѣйшемъ созывѣ? Гдѣ передовичи? Отчего раньше, не объединились въ союзы, не возставали противъ произвола?.. А теперь народъ натравливаютъ. Я бы ихъ на медленномъ огнѣ посжигалъ…
— Погибаетъ Россія, — выкликалъ онъ чуть не черезъ каждыя двѣ фразы.
— На части распадается Россія… Вотъ мы теперь ѣдемъ по дѣлу. А гдѣ-нибудь въ закоулкѣ намъ могутъ голову пробить. Подохнешь, какъ собака…
Эти іереміады продолжались вплоть до подгородной станціи, гдѣ оба чина слѣзли съ поѣзда и отправились по своему дѣлу.
Какъ только они вышли, вагонъ зашумѣлъ, какъ потревоженный улей.
— Слышите, — сказалъ какой-то толстый сѣдоватый купецъ съ злымъ смѣхомъ. — Самъ пьянъ, а говоритъ, что весь свѣтъ кружится. «Отчего, молъ, раньше не унимали? Гдѣ были передовики?» А чѣмъ его унять? Развѣ дубиной по лбу.
Теперь встрѣча съ этимъ казеннымъ Іереміей не предвѣщала ничего утѣшительнаго.
На моей карточкѣ было напечатано: — Такой-то, въ командировкѣ отъ Академіи Наукъ.
Къ несчастно, приставъ Сахаровъ повернулъ ее вверхъ оборотной стороной. А на оборотной сторонѣ то же самое было напечатано по-англійски.
— Вотъ видите! — объявилъ онъ съ торжествомъ, — вы значитъ, иностранный агитаторъ. Я васъ арестую.
Тщетно я ссылался на свой паспортъ, тоже выданный изъ Академіи Наукъ.
— Не знаю никакой Академіи! — кричалъ Сахаровъ. — Отвести его въ холодную.
Мало того, когда я вынималъ паспортъ, зоркій взглядъ Арѣшина заподозрилъ въ моемъ бумажникѣ литографированный листокъ.
Не долго думая, онъ очень ловко нырнулъ пальцами въ бумажникъ и вытащилъ предательскій листокъ на свѣтъ Божій.
— Прокламація! — кричалъ онъ съ торжествомъ.
Я объяснилъ, что это только программа очень умѣреннаго рабочаго Союза.
— Все равно, и союзы не разрѣшены, — возразилъ Арѣшинъ, — придется вамъ отвѣчать.
Подъ конвоемъ всѣхъ сорока пяти казаковъ меня повели въ сельское управленіе. Абловъ выскочилъ на шумъ и попытался вразумить пристава, но и самъ чуть не попалъ подъ арестъ.
Зато крестьяне шли за нами вслѣдъ большой толпой и поближе къ сельскому правленію шествіе ихъ постепенно приняло характеръ манифестаціи.
— Разойдись! — кричали казаки, — затопчемъ!
Но толпа вела себя строптиво. Особенно рѣшительно вели себя женщины, и въ частности, портъ-артурскія солдатки. Каждая изъ нихъ имѣла на рукахъ по младенцу. Это была заранѣе выработанная тактика, и нѣкоторыя брали даже чужихъ младенцевъ.
Вооруженныя этимъ живымъ щитомъ, онѣ дерзко лѣзли подъ самыя морды лошадей.
— На, песъ! бей невинную душку! — кричали онѣ. — Гладкіе черти, отъ японцевъ небось бѣгаете, а съ бабами мастера воевать, горшки обшаривать.
Обозленные казаки арестовали одного изъ мужчинъ, но солдатки немедленно отбили его назадъ.
— Это мой деверь — кричала одна изъ наиболѣе бойкихъ. — Моего мужа небось на войну взяли. А если деверя возьмете, мнѣ съ голоду помирать! Чертъ васъ возьми!
— Бей васъ лихая немочь! — проклинали солдатки. — Принесло васъ сюда на нашу погибель.
— Идите жалуйтесь на меня! — заявилъ, наконецъ, Сахаровъ.
— Кому жаловаться? — кричали солдатки, — какому кобелю!
— Вотъ ничего теперь у насъ нѣту, такъ намъ не страшно. Пойдемъ по имѣніямъ, да по хуторамъ, сами, что нужно, отберемъ.
