Фигура деревенскаго доносчика тоже очень типична. Безъ собственнаго доносчика или цѣлой группы не обходится ни одно село. Ихъ бьютъ, поджигаютъ, выселяютъ вонъ, но на ихъ мѣсто являются новые.
Ивановскій доносчикъ былъ разорившійся деревенскій кулакъ. По разсказамъ, лѣтъ пятнадцать тому назадъ, у него въ горницѣ была мягкая мебель, и по утрамъ онъ надѣвалъ на себя халатъ съ кистями. Онъ добывалъ деньги ростовщичествомъ, но появленіе кредитнаго товарищества разорило его въ два года. Подъ конецъ ему пришлось на старости лѣтъ приняться за плугъ.
— Ѣдешь мимо, — разсказывали мужики, — а онъ пашетъ, да не умѣетъ. Разучился смолоду. Козыряетъ у него плугъ, какъ бумажный змѣй безъ хвоста… Ну, кто-нибудь и посмѣется: — «Не натеръ ли ты свои руки? Потри, говорятъ, по пальцамъ сальцемъ!..» — Изъ такихъ разорившихся ростовщиковъ, земельныхъ арендаторовъ, мелкихъ торговцевъ набираются самые неумолимые враги освободительнаго движенія въ деревнѣ и городѣ, готовые не только на доносъ, но и на грабежъ и убійство.
Впрочемъ, судьба ивановскаго доносчика была не изъ пріятныхъ. Объ его участіи въ этомъ дѣлѣ узнали на другой же день и все село объявило ему безпощадный бойкотъ и войну. Дворъ его два раза поджигали и, наконецъ, сельскій сходъ категорически предложилъ ему убраться прочь. Несчастный доносчикъ отправился въ Вольскъ къ сыну, но даже сынъ не принялъ его и объявилъ: «мнѣ такихъ Искаріотовъ не надо!» Въ концѣ концовъ, неудачному Искаріоту пришлось переѣхать въ другую губернію.
Арестованные крестьяне для большей безопасности были отвезены въ сосѣдній Камышинскій уѣздъ и заключены въ Камышинскую тюрьму. Общество исполнило для ихъ семействъ всѣ нужныя работы, вывезло навозъ, помогло косить сѣно. Бѣднѣйшимъ дали хлѣба и картофелю.
Черезъ мѣсяцъ восемнадцать человѣкъ вернулись домой. Общество выслало имъ навстрѣчу восемнадцать подводъ. На каждой подводѣ сидѣло по четыре человѣка. Лошади были украшены зелеными листьями и красными лентами. Когда торжественный поѣздъ въѣзжалъ въ село, навстрѣчу ему вышли изъ конопляниковъ трое ребятишекъ, двѣ дѣвочки и мальчикъ и въ видѣ привѣтствія пропѣли извѣстную крестьянскую марсельезу:
Это привѣтствіе со стороны дѣтей было такой неожиданностью, что нѣкоторые изъ освобожденныхъ просто расплакались.
Въ сущности такое поведете дѣтей было довольно естественно.
Въ Ивановкѣ вышли изъ употребленія всѣ народныя пѣсни и замѣнились общими пѣснями русской интеллигентной молодежи, изъ которыхъ Некрасовскій хоралъ: «Укажи мнѣ такую обитель», является изъ самыхъ умѣренныхъ. Деревенскій хоръ въ Ивановкѣ большой, хорошо организованный, съ регентомъ и даже съ аккомпаниментомъ скрипокъ. Немудрено, что ребятишки, стоящіе кругомъ, перенимаютъ тѣ же пѣсни.
— Посмотри на дѣтишковъ нашихъ — указала мнѣ одна старуха во время такого пѣнія. — Они страсть хитрые. Голосомъ то не выводятъ, а губами все шепчутъ.
Послѣ пѣсеннаго привѣта маленькихъ шептуновъ, весь поѣздъ подъѣхалъ къ чайной. Собралось человѣкъ триста крестьянъ, устроили тутъ же складчину и вышелъ импровизированный банкетъ.
Бычонковъ съ Савельевымъ вернулись черезъ мѣсяцъ въ разгарѣ страды.
День былъ будній. Тѣмъ не менѣе молодежь сбѣжалась со всѣхъ концовъ и предыдущій банкетъ былъ повторенъ наскоро, часа на два или на три.
— Какъ увидали, что Бычонковъ ѣдетъ, — разсказывали мнѣ молодые люди, — сейчасъ побѣжали въ его улицу. Потомъ думаемъ, что же мы съ пустыми руками? Собрали кой-чего, стали считать, перво-наперво собралось четыре съ полтиной. Купили меду, пряниковъ, коржиковъ, сѣмечекъ, пошли навстрѣчу, спѣли кой-чего, потомъ ушли въ садъ.
Не лишне указать, что на этихъ банкетахъ не было ни водки, ни даже пива, ничего, кромѣ безобиднаго бутылочнаго меду, ибо молодежь вообще относится къ пьянству непріязненно и даже поговариваетъ о бойкотѣ винныхъ лавокъ.
Бычонковъ и Савельевъ разсказывали любопытныя подробности о своемъ тюремномъ заключеніи.
— Жилось намъ въ тюрьмѣ не худо, — разсказывалъ Бычонковъ, — все у насъ было. Денегъ намъ посылали изъ дому и изъ общества. Разъ приходитъ къ намъ на свиданіе молодой студентикъ, приноситъ шесть рублей.
— Я говорю: — «Намъ не нужно, насъ не забываютъ въ Ивановкѣ». — А онъ чуть не плачетъ: —«Возьмите пожалуйста. Это мы собрали». — «Что же, говорю, я возьму для той же общей кассы». — Насчетъ книгъ хуже было. Книги тюремныя плохія. Напримѣръ, разсказъ: «отъ Божія ока не укроешься». Будто для воровъ, что чего ни дѣлать, Богъ найдетъ. Но воры ихъ не читаютъ. Другія повѣсти все про дворянскія добродѣтели. Такія книги: читаешь, читаешь, плюнешь, да захлопнешь, чтобъ ей не раскрываться и не разлѣпливаться.
— А дядя Савелій читаетъ, читаетъ, да какъ закричитъ: — Кто писалъ, я бъ его, я бъ его, я бъ его!..
— Потомъ отпустили насъ. Идемъ двое, насъ желѣзнодорожные рабочіе спрашиваютъ:
— Откуда идете! — Такъ мы! — Какъ такъ? — Мы тюремщики, ослободились.
