— Вы, должно быть, Балашовцы. Эхъ, тогда полиція догадалась, не повела васъ черезъ нашъ мостъ. Мы думали васъ отбить. — А тамъ тогда стачка была, человѣкъ 800 желѣзнодорожныхъ.
На лужайкѣ собиралось все больше и больше молодежи:
— Пѣвцы, сюда!
Въ центрѣ собранія образовался большой кругъ, внутри котораго стоялъ регентъ съ камертономъ и скрипкой.
Торжественные звуки громко неслись въ воздухѣ. Всѣ сняли шапки и притихли. Стройной и сильной волной лилась надъ Ивановскимъ паркомъ и носилась вокругъ старой церкви заупокойная пѣснь борцовъ русскаго освобожденія.
— Марсельезу!
Хоръ дрогнулъ и сомкнулся тѣснѣе. Лица у всѣхъ засвѣтились юнымъ задоромъ и самый воздухъ какъ будто сталъ ярче и свѣтлѣе.
Пѣніе росло. Люди подходили и подходили. Къ хору примыкали все новые пѣвцы.
— Ну-ка, студенческую! — предложилъ голосъ изъ толпы слушателей.
— Веречумъ, веречумъ, я студентъ! — подхватили припѣвъ пятьдесятъ звонкихъ женскихъ голосовъ.
— Веречумъ, веречумъ, я студентъ! — подхватилъ звонкій женскій хоръ.
Голоса молодыхъ пѣвицъ звучали такъ громко и убѣжденно, и я внезапно уразумѣлъ, что, если черная сотня называетъ сознательную крестьянскую молодежь студентами, то въ этомъ опредѣленіи заключается доля истины. Обѣ группы русской молодежи, студенческая и народная, сходны и по взглядамъ, и по настроенію, и по особой чистотѣ, которая обвиваетъ этихъ юношей какъ будто свѣтлымъ розовымъ флеромъ.
Инстинктъ черной сотни чувствуетъ это сходство и во многихъ мѣстахъ имя студентъ совершенно потеряло учебное значеніе и пріобрѣло партійный характеръ. Балашовскіе торговцы говорятъ про Ивановскихъ, Трубецкихъ и Тростянскихъ крестьянъ, что они «поверстались въ студенты».
Въ селѣ Лопатинѣ былъ случай еще характернѣе. Пятеро крестьянъ изъ селенія Песчанки, лежащаго въ самомъ глухомъ углу уѣзда и населеннаго хохлами, пріѣхали въ Лопатино искать, гдѣ «записываются въ студенды».
— Такіе студенцы, — настойчиво объясняли они, — которые бунтуются, а между прочимъ не велятъ денегъ за аренду платить.
— Долой полицію!..
Одинъ изъ Ивановскихъ стражниковъ, воспользовавшись тѣмъ, что вниманіе школьнаго сторожа было отвлечено пѣсней, вошелъ въ садъ сквозь открытыя ворота.
Толпа встрѣтила его свистомъ и криками.
— Долой, долой! Какіе съ кокардами, имъ здѣсь не мѣсто.
— Да я снялъ кокарду! — оправдывался стражникъ.
— Кокарду то снялъ, — возразили изъ толпы, — а ржавая дырочка осталась.
Раздался дружный хохотъ. Дѣйствительно, на шапкѣ стражника, на мѣстѣ снятой кокарды, осталась дырочка съ желтоватыми краями.
— Уйди добромъ. Чужимъ мы не позволяемъ.
— Садись, ребята, въ кружокъ, будемъ дѣлать митингъ. — Публика усѣлась на травѣ, оставивъ въ срединѣ мѣсто для ораторовъ.
— Пожалуйте на сельскій сходъ, — обратился ко мнѣ и къ Ѳеологову одинъ изъ нашихъ собесѣдниковъ.
— Будемъ рѣчи говорить.
Начались рѣчи, то задорныя и страстныя, то болѣе спокойныя, взывавшія къ обдуманности и планомѣрнымъ дѣйствіямъ.
— А у насъ новость открылась, — сталъ разсказывать одинъ молодой крестьянинъ, — мясная пропаганда.
— Какая мясная пропаганда?
— Это послѣ Петровскихъ разговѣнъ, — смѣялись крестьяне, — нападутъ мужики на чей ни попало гуртъ, отобьютъ пару овецъ, да быка. Потомъ уведутъ на деревню и мясо подѣлятъ по душамъ. Вотъ и разговѣлись!
— И вы такъ дѣлаете? — спросилъ я въ упоръ.
Разсказчикъ замялся. — Нѣтъ, мы такъ не дѣлаемъ, — признался онъ, — напрасно на насъ говорятъ купцы, еще и разбойниками насъ величаютъ.
— Дѣлаютъ это изъ тѣхъ селъ, которыя темнѣе и злѣе… Очевидно, ивановцы были слишкомъ культурны для такихъ прямыхъ операцій надъ чужимъ стадомъ, хотя бы имъ владѣлъ богатый помѣщикъ или купецъ.
— А вчера ночью цѣлый гуртъ угнали, — смѣялись крестьяне, — у Попова купца. Невѣдомо кто, невѣдомо куда. Штукъ съ полсотни. А остальныхъ должно быть по степи разогнали. Теперь какъ хочешь, такъ и собирай.
Изъ дальнѣйшихъ разговоровъ выяснилось, что Поповъ за свои операціи по арендѣ помѣщичьей земли пользуется единодушной ненавистью всѣхъ окрестныхъ селъ.
— Теперь бываетъ разное, — смѣялись крестьяне. — Напримѣръ, село Мартыновка, то было черносотенное, а вдругъ объявило, что переходитъ къ сознательнымъ, и покосило у помѣщика траву…
