Эпинэ не доверял предчувствиям, но, глядя на спешащую через площадь крохотную фигурку с огромной корзиной, трясся от страха. Не за себя – за чужую красивую девочку, бросившую вызов всему миру ради любви к чужеземцу, который о ней почти позабыл. Робер знал одно – если б гоганни так произносила
…Мэллит давно вернулась в дом отца, а талигоец все стоял у окна, сжимая пустой бокал и думая о том, что в первый раз в своей жизни завидует другу и сюзерену. Завидует светло, горько и безнадежно.
Баловник, топнув копытом о мягкую, оттаявшую землю, радостно заржал, и у Ричарда защипало в носу. Юноша едва удержался от того, чтобы обнять не забывшего хозяина жеребца, но не при Эстебане же с его подпевалами! Сын Эгмонта не показывал, как его задевают оскорбления «навозников», но переживал их долго и тяжело. Очередная пакостная шутка напрочь испортила бы отпуск, поэтому юноша лишь коротко поблагодарил приведшего коня слугу.
Эстебан, не замечая Ричарда, грациозно вскочил в седло, и стоивший десятка Баловников рыжий линарец затанцевал, разбрызгивая жидкую грязь, которая отчего-то летела в сторону Дикона.
– Вот уж не думал, что вы не справитесь с такой лошадкой. – Альберто умело сдерживал вороного в загаре мориска, рядом с которым линарец казался ягненком, а как выглядел Баловник, не хотелось даже думать.
– Я позволил Гогану порезвиться, – быстро, слишком быстро откликнулся Эстебан, – он застоялся.
– Гоганов лучше не распускать, – улыбнулся кэналлиец. – Не желает ли сударь наперегонки до ворот?
Сударь не желал. Проигрывать он не любил, а здесь проигрыш был очевиден. Дикон не сомневался, что в отместку Эстебан с наслаждением забрызгал бы их с Баловником, прогнав коня через огромную, отражающую облака лужу, но связываться с Альберто «навозник» не решился.
Кэналлиец проводил глазами удаляющихся всадников и повернулся к Ричарду.
– Тебя встречают?
– Не знаю… Может быть… – Кансилльер обещал не выпускать его из виду, но у него столько дел. Помнит ли эр Август, что сегодня унарам разрешено покинуть «загон»?
– Если ты один, можем посмотреть Олларию вместе, хотя чего ждать от города, который построили вдали от моря!
– Так ты с Марикьяры?! – просиял Дик. И как он сразу не понял?! Остров в Померанцевом море славился своими моряками. Марикьяре почти не отличались от кэналлийцев, но клейма предателей на них не было[78]. – Я думал, ты кэналлиец.
– Случается, – засмеялся Альберто и сразу помрачнел. – Кэналлиец, если ты вдруг забыл, у нас Паоло… Люди не собаки, не стоит судить об их достоинствах по родословной.
– Поговорим об этом, когда назовемся полными именами.
– Вряд ли у нас будет для этого время… Я своего мнения не изменю. Твой любезный Валентин для меня в одной цене с Эстебаном.
– Валентин…
– Человек Чести? – перебил Альберто. – Что ж, тем хуже для чести. И для тебя, кстати. Благородство предков не извиняет подлости потомков. У нас говорят – знатное имя для мерзавца то же, что красная юбка для старухи.
– Валентин не сделал ничего плохого, не то что Эстебан!
– Придды в опале, Колиньяры – на коне. Будь наоборот, Валентин стал бы Эстебаном, а Эстебан – Валентином. Наши имена, похоже, секрет только для тебя, Дикон. Еще бы, зачем вам знать, сколько детей у «навозников» и как их зовут! Хотя ты и своих-то не узнал.
– Мне сказали только про Катершванцев и Валентина…
– Человек, который тебя провожал, очень осторожен.
– Я не позволю так говорить о…
– Не тебе решать, о чем мне говорить. Удачной прогулки… герцог!
Мориск стелющимся прыжком перелетел через лужу, не задев мутной воды даже кончиком копыта, и легким галопом пошел по аллее. Настроение снова испортилось. Альберто не должен так говорить про эра Августа!
Хотя откуда марикьяре знать, что он невольно задел кансилльера? И потом, Штанцлер в самом деле ошибся – не все в Лаик оказались врагами. Отец как-то сказал, что лучше поверить негодяю, чем не поверить другу…
– Какой ты хороший есть, что дождаться нас решил.
Дик вздрогнул – рев Йоганна опять застал его врасплох, и обернулся. Тщательнейшим образом одетые и причесанные братцы вели в поводу могучих коней, белого и вороного.
– Бабушка Гретхен дарила их нам, – торжественно объявил Йоганн. – Она смеялась, что в бою не имеется время для спрашивания имени. Я есть черный всадник, Норберт – белый.
– Мы самые последние, – заметил «белый», – но главное не уйти, а вернуться. Свин перевел все часы в доме на сорок минут вперед. Если мы приходим в нужное время, он кричит – вы опоздали. Он это делал для тебя, я думаю.
