– Что ненавистно тебе самому, того не делай никому. Вина до опьянения не пей, и пьянство да не ходит с тобою в пути твоем, – отрезал старик.
Визит как-то с самого начала не задался. Теперь я понял, почему Джек Роулендс не ходит на вечеринки с коктейлями в «Дом искусств». Но он мог бы как-то поделикатнее сообщить, что не пьет.
– Я не отниму у вас много времени, сэр. Просто хотел узнать, не заметили ли вы вчера что-то необычное у дома ваших соседей. Или, может, слышали какой-то шум на озере. Приблизительно около полуночи, может, немного позже.
– Возлюбленным детям своим Господь недаром дает сон, – назидательно ответил Роулендс. – А глупые люди отвергают этот дар, встают рано и просиживают до полуночи, поедая хлеб печали.
– Знаете, я тоже люблю поспать. Вчера, например, придавил почти десять часов. Вернулся к себе до полуночи.
– Я каждый вечер неукоснительно отхожу ко сну в десять, – одобрительно кивнул Роулендс. – Встаю в семь утра. Когда сегодня утром Анита закричала на берегу, я только начал разбивать в миску яйца для омлета. Пришлось отложить завтрак, но неисповедимы пути Господни. Уже известно, что заставило заблудшее дитя совершить тяжкий грех?
– Миссис Гаспари не покончила с собой. Ее убили.
– О. Беззаконие опустошает землю. Вы поэтому спрашивали меня, не слышал ли я чего в ночи? Разве не полиция должна этим заниматься?
– Думаю, вскоре они придут к вам с теми же вопросами. Просто я сейчас оказался здесь, а миссис Гаспари жила в доме моей жены… Вы же были ее ближайшим соседом. Скажите, не было ли в последнее время у нее каких-то ссор? Может, ей кто-то угрожал?
– Бернадетт Гаспари сама за словом в карман не лезла. Правда, все в поселке ее поддерживали. Негоже выгонять из дома мать, носящую дитя под сердцем. Анита Роупер и Агата Тремонт собирали подписи под петицией против сноса дома. Анита предлагала организовать пикет и не дать застройщикам ступить на землю Коэнов. Я был против таких мер. Правда прямодушных спасет их, а беззаконники будут уловлены беззаконием своим. Я считал, что этот вопрос надо решать в суде.
Почему-то я не сомневался, что художник собаку съел на подаче исков. Более того, горе тем нечестивцам, которые решили посягнуть на авторские права Джека Роулендса или попытаться уменьшить сумму, оговоренную в его контрактах. Наверняка их настигла карающая длань его адвокатов.
– Несчастная миссис Гаспари. Горек конец ее… Теперь наверное землю точно продадут? Протянут через лес новую дорогу и построят мотель на берегу озера. Жаль, это может нарушить мое уединение.
Разговаривать с Роулендсом было все равно, что участвовать в викторине.
– Подождите, – воскликнул я. – Эта цитата мне знакома. Это же что-то из «Притч». Конец горек, как полынь… Там еще что-то про уста чужой жены. У миссис Гаспари был любовник?
Старик снял кепку, почесал плешь на затылке.
– Я не соглядатай. Но к Бернадетт часто приходил этот испанец из «Дома искусств». Новый куратор музея. Ходил днем, не крался, как тать в ночи. Но шел по самому берегу. Они сидели на пристани вдвоем. Даже когда ее муж был жив.
Моя догадка о связи Бернадетт с Родриго нашла подтверждение. Может ли такое быть, что вчера ночью после вечеринки Кортес пришел к возлюбленной для выяснения отношений. Может быть, они даже решили посидеть на берегу, как в старые-добрые времена. Между ними что-то произошло, горячая испанская кровь вскипела. В голове у меня зазвучали мелодии из «Кармен». Кортес был даже одет соответствующе, вот только за поясом камзола у него не было острого кинжала. Тогда он просто схватил свою возлюбленную за плечи и утопил на мелководье. Но как тогда объяснить смерть Чиппинга?
– Не хотите ли взглянуть на мои новые работы? – предложил между тем Роулендс.
Даже успешные и богобоязненные художники остаются тщеславными.
– С удовольствием.
Мы перешли в просторную залитую светом комнату, служащую ему студией.
На подставках стояли большие полотна с пейзажами. Большая часть была посвящена видам Джаспер-Лейк. Вначале мне показалось, что это просто тщательно прорисованные пейзажи маслом, выполненные в классической манере, может быть, излишне академические. Но, когда я пригляделся поближе, увиденное заставило меня содрогнуться.
В картинах совершенно не было жизни. И этот эффект достигался не из-за недостатка мастерства. Наоборот – художник приложил немало усилий, чтобы высосать из своих полотен последние капли одушевленности. Я видел озеро, окруженное мертвыми пластиковыми деревьями. На сером ватном небе были скрупулезно с иллюстративной дотошностью прорисованы силуэты птиц. Но они не летели, а словно замерли, распластав крылья, то ли подвешенные на невидимых нитях, то ли пораженные неведомой заморозкой. Казалось еще мгновение – и тушки птиц камнем полетят вниз, чтобы разбиться о зеркальную гладь озера, заполненного не водой, а некоей прозрачной твердой субстанцией.