– Вы спрашиваете, как любить? Обратившись к ближнему своему.
– А кто такой ближний?
– Боже мой, вы рассуждаете, как фарисей. Тот, кто нуждается в твоей помощи и любви. Рядом с тобой всегда найдутся те, кто несчастнее тебя, кому выпали на долю худшие страдания, кто достиг предела отчаяния.
Монахиня взяла Библию и спросила:
– Как ты думаешь, что я выбрала специально для тебя?
Слава богу, она опять обращалась ко мне на «ты».
– Притчу о блудном сыне, – немедля ответил я.
Нет, оказалось, что это притча о милосердном самарянине.
– С кем из ее героев ты себя сравнишь?
Не успел я ответить, как строгая настоятельница упрекнула меня:
– Не примеряй на себя роль «попавшегося разбойникам» и не наслаждайся этой ролью. Господь предназначил тебя для чего-то более возвышенного. Но решение принимать тебе.
Свечи догорели. В открытом окне предстала ночь с тысячей звезд.
– Дорогая тетушка, – спросила Диана, – разве мы одновременно не те, кто оказывают милость, и те, кто попадаются разбойникам и оставлены едва живыми[281]?
– Конечно, – согласилась старица и торжественным тоном добавила:
– Господь Всеблагой в мудрости Своей устроил так, чтобы никто не шел по жизни, не имея ближнего.
А как я тосковал по ближнему.
Мы отправились на полунощницу в часовню, где за стеклянными абажурами словно парили пылающие красные огоньки лампад. И где бессонная Аглая истово произносила, запинаясь, молитвы неизвестно о чем. Вслушиваясь в монотонное чтение нараспев, я постепенно раздражался, у меня заболели колени. Рядом со мной молилась коленопреклоненная Диана. Она прижалась лицом к иконе Святой Параскевы, небесной покровительницы своей бабушки и всей Румынии. Она шептала тайные молитвы и крестилась всякий раз, когда настоятельница с сияющим взором провозглашала имя Спасителя. А потом произошло что-то странное: в какой-то миг земное время расточилось, исчезла земная телесность. Река прозрачного, легкого света унесла с собой все тяжкие воспоминания и угрозы. Воцарилось какое-то другое время. Когда матушка Стефания погасила свечи, Диане пришлось потронуться до моего плеча. Руки и ноги у меня затекли, поэтому я решил, что сейчас, наверняка, уже очень поздно. Звон на высокой монастырской колокольне возвестил полночь. «Дети, привыкайте ложиться до полуночи. Ведь каждый день дел не перечесть». Под шум водопада я спал безмятежно, как никогда раньше.
Прежде чем мы ушли, матушка Стефания пригласила нас в часовню. Там она велела нам стать на колени, покрыла нас лиловой ризой, возложила на нас руки и благословила во имя Отца, Сына и Святого Духа и Святой Девы Марии. Она молила Отца ниспослать нам мира, Спасителя – не оставить нас Своей любовью, а Дух Святой – избавить от злых духов наши души и тела. На прощание она поцеловала нас. И сказала: «Вчера в часовне мы молились только за тебя, сын мой. Мудро распорядись нашей помощью!» Племянницу она облобызала, мне перекрестила лоб. Мельничиха дала нам еды на дорогу, обняла нас и заперла за нами узкие врата. Уриила не показывалась.
Чтобы не идти по шатким мосткам, мы перешли ручей возле мельницы. Было жарко. Монастырская мельничиха еще не принялась за дело. Я отодвинул затвор. Точно направленная струя воды упала на лопастное колесо с горизонтальной осью, и оно закружилось, как карусель. Я разделся, стал в промытую водой яму под мельницей, и косые лопасти колеса обдали меня настоящим душем. Сквозь дымку капель я увидел Диану. Она крикнула, заглушая шум мельницы: «Какой ты смешной! В белых и бурых пятнах, как сенбернар! Но лицо и руки у тебя белоснежные, как у русской графини!» Я остановил мельничное колесо. И тут что-то грохнуло – грохнуло, как выстрел. Я вздрогнул, отряхнулся, так что в разные стороны полетели брызги, и хрипло спросил:
– Что это было?
– «Генрих, треснула карета! Дело, сударь, тут не в этом. Это обруч с сердца спал, что тоской меня сжимал»[282]. А с тебя таких обручей спадет еще немало с этаким-то треском.
Мы побрели своей дорогой, я поймал себя на том, что иногда подволакиваю левую ногу. Неужели из симпатии? Или просто подстраиваюсь под нее из сострадания? Она заметила и покраснела. Я зажал ей рот.
– Не говори ничего! Я знаю, что ты думаешь.
Она засмеялась.
– Существует ложная солидарность. Я однажды читала про белую женщину, которая в Южной Африке подружилась с неграми и стала сетовать: «Что же за наказание, жить среди вас, черных, и быть белой!»
То место, где враг рода человеческого не имел надо мною власти, казалось, перемещалось вместе со мной. Мы пошли дальше, держась за руки.