Наши девушки вручили ей букеты полевых цветов, а Руксанда – крест, сплетенный из цветов ярко-желтого зверобоя, кое-где перемежающихся темно-розовой смолкой. Такие цветочные кресты украшали ворота румынских деревенских домов. Происходило это в конце июня, в пору волшебных ночей, выпадающих между Ивановым днем и днем Петра и Павла, когда Сэнзьене, дочери Лесного Царя, чаруют незамужних девиц, сея в сердцах тревогу и томление уклончивыми обещаниями будущего блаженства. Как же смутило дух всех присутствующих предсказание графини: «Запомните, девушки, величайшее счастье всегда ждет в будущем». Позя и Бута вызвались доставить графиню во дворец на «императорском троне»: они понесли даму на скрещенных руках. Они еще никогда воочию не видели ни одной аристократки, а тем более ни к одной и пальцем не прикасались. На политзанятиях им сообщали, что это мерзкие создания, кровопийцы или даже хуже. Все идеологические конструкции в их сознании зашатались, когда они понесли на руках хрупкую сморщенную старушку.
– Она похожа на мою бабушку, – сказал Позя. – Как она жалела в старости, что не может больше работать в поле, ухаживать за садом, держать кур! И никогда не сидела без дела! А под конец, когда силы у нее совсем уж иссякли, рассказывала правнукам истории из Библии. Ее очень задевало, что в школе больше не преподают закон Божий.
– Да, именно так, всегда можно найти себе какое-нибудь осмысленное занятие, – подтвердила графиня, покачивающаяся на скрещенных руках патриархов, словно в паланкине. – Например, молиться за близких, до последнего вздоха.
– Так же говорила и моя бабушка Амалия, – вмешался Бута. – Сидела под липой с почерневшей от угольной пыли листвой, вязала лоскутные ковры, распускала старые свитеры и шерстяные кофты, никогда не жаловалась и под конец уверяла: «Теперь, когда я пальцем пошевелить не могу, я делаю самое важное в жизни. Я денно и нощно молюсь за вас, не верящих ни во что на свете».
Во дворе замка, напоминавшего отчасти дворец, отчасти крепость с зияющими оконными проемами и выломанными дверьми, где ныне располагалось колхозное правление, уже ждал председатель в выходном костюме. Он поприветствовал графиню, поцеловав ей руку и произнес речь: «В юности подобная цветущей розе, ее сиятельство графиня и по сей день прекрасна, как цветок душистого табака».
Он говорил по-венгерски. Начал он с панегирика покойному графу Кинижи: он-де заботился о своих крестьянах, как отец родной, учил их современным сельскохозяйственным методам, прощал долги арендаторам, а в дни поминовения всех католических святых устраивал в деревне настоящие пиры, сиятельный господин! «Да здравствует господин граф, где бы он сейчас ни был!» Старая графиня Кристина тоже попала на небеса, восседает себе поди на облачке да взирает на деревенскую суету, которую оставила здесь. Она не только лечила больных крестьян и при необходимости вызывала из города врача, но заботилась даже о падших женщинах и внебрачных детях, которых все всегда сторонились. «Замок часто бывал похож на детский сад. А как хорошо жилось незамужним девицам! Если в мае нападала на них охота поозорничать, то они могли не сдерживаться! Какие же прекрасные были времена!»
Не забыл он и товарища Георге Георгиу-Дежа, бухарестского лидера. «Наш мудрый вождь в Бухаресте обещал нам, крестьянам, лучезарное будущее. Нам, собственникам земли, работающим на этой земле и создающим на этой земле сельскохозяйственную продукцию, принадлежат плоды нашего труда. Все отныне равны, все общее, все владеют всем. Однако всех этих что-то ныне много развелось вплоть до районной администрации в Колошваре, до Центрального комитета в Бухаресте и даже до нового батюшки Сталина в Москве, как бишь его? Хрущёв. Так много ныне развелось этих равных, с которыми надо делиться, что нам, бедным, в Дялу почти ничего не остается. Это как с коровой: мы ее кормим спереди, а доят ее сзади».
– Товарищи студенты, будущее ведь это что-то, что еще не наступило, что еще когда-то потом настанет, то есть мы его не увидим? – печально спросил он. – А ведь лучше станет только в будущем. Значит, никогда.
Даму Клотильду он попросил не пугаться. Замок еще какое-то время должен послужить и хлевом, и складом, и конторой. Еще не скоро сможет колхоз построить собственную ферму, современную, по образцу великого Советского Союза.
Тут из просторной гостиной, покачиваясь, вышла корова, шмякнув на наборный паркет увесистую лепешку, и замерла в воротах, обратив ко двору лик, исполненный достоинства и торжественности.
– Мы еще не сняли паркет, – извиняющимся тоном произнес председатель, – потому что коровий навоз легко убрать. Его так приятно лопатой сдвигать по зеркальному паркету и выталкивать из помещений.
Приходили деревенские жители, выстраивались в очередь и целовали графине руку. Нарядные девицы делали графине книксен и дарили букеты. Шесть наших студенток взяли у графини цветы, в том числе розы, и взвалили эти букеты на руки доктору Хиларие.