Графиню пронесли по комнатам, она, как дитя, держалась за шеи силачей. В северных анфиладах ссыпали пшеницу.
– С тех пор как было основано наше хозяйство, это уже второй урожай, – с гордостью сообщил председатель. – Храним зерно в лучших условиях. Партия нас похвалила.
– Здесь были наши с кузиной Антонией спальни, – вспомнила графиня. – Сейчас на отделанной деревянными панелями стене висела на гигантских крючьях конская упряжь. – Что мы тут только ни творили, как только ни проказничали! Помню, однажды кузина показала мне здесь новые подвязки из Парижа, вот это была сенсация! Она рано умерла из-за разбитого сердца.
– Как? – удивился Позя. – Аристократка умерла из-за разбитого сердца?
– Конечно, у нас тоже есть сердца, – заверила его графиня. – Мать Антонии, моя тетушка, не разрешила ей выйти за деревенского учителя.
– Вот, значит, как, – сказал председатель. – А вышла бы и была бы сейчас важной коммунистической дамой. Учитель-то теперь в Колошваре живет, во дворце. Большой человек в партии.
– Если бы он на ней женился, – прошептала Руксанда, – то высокий пост никогда бы не занял.
Доктор Хиларие, увешанный цветочными гирляндами, как магараджа, кисло улыбнулся:
– Парижские подвязки. Да за них крестьянину приходилось три дня работать на барщине.
Позя и Бута посадили даму Клотильду на подоконник, поддерживая под спину. Она погрузилась в созерцание вида, открывавшегося из окна: пойменного луга, поросшего ивами и ольхой и простиравшегося вплоть до пологих склонов Западных Румынских Карпат.
– Ее первой большой любовью был лейтенант, наш дальний кузен. В мои обязанности входило передавать ему ее письма, ведь моя строгая тетушка никогда не оставляла их наедине. И вообще за нами постоянно следили. С двенадцати лет нам, девочкам, запрещалось голыми мыться в ванне. За этим наблюдали гувернантка и камеристка. Раздеваясь, мы должны были закрывать глаза. Прежде чем мы забирались в ванну, горничная надевала на нас мерзкий банный халат. Мы в этих халатах были похожи на кающихся грешниц…
– Зачем это? – вставил Позя. – Мне что, прикажете стыдиться самого себя?
– Так было принято в наших кругах. Нагота была под запретом, даже собственная.
– А замуж выходили? Как же было с мужем? – спросила Мария.
– Еще хуже. Пуп – единственная часть тела моего покойного супруга, что мне довелось рассмотреть, да и та не очень-то интересная. Да, о чем это я: однажды я спрятала
Никто не ответил, но обсуждали это потом еще несколько дней. И не только это.
В комнате, где хозяева некогда завтракали, теперь обитали куры. Сыроварня разместилась в бывшем будуаре хозяйки, где потолочная лепнина повторяла очертания декоративных форм для сыра. Под свинарник вполне логично отдали курительный салон. «К сожалению, хозяйственные постройки подожгли, когда пришли русские, пардон, когда отступили немцы».
Могилы в глубине парка под соснами были разорены, склеп взломан, фрагменты дубовых гробов вытащены из ниш.
– Здесь проходила линия фронта, – пояснил председатель.
– Но это было целых десять лет тому назад, – сказала дама Клотильда. – А что сталось с останками? Вы перезахоронили их на кладбище?
– С останками… – смущенно промолвил председатель. – Не знаю точно. Нас перевели сюда всего три года тому назад.
Какая-то крестьянка зарыдала, следом за ней другие, поднялся вопль и причитания, огласившие всю округу. К председателю кинулась старуха в черном платке, схватила его за галстук и заголосила:
– Ах ты, большевик, безбожник, лгун несчастный! Точно не знаешь? Пусть тебя постигнет такая же судьба, что и господ, когда ты испустишь дух. Пусть собаки растащат твои кости…
Воцарилась мертвая тишина.
– Не собаки, – поправил председатель. – Это были дикие звери из леса.
– Да, говорят, такое случается, – произнесла графиня.
Вечерним поездом она возвращалась домой. «Спасибо, мой дорогой Хлородонт. Но, может быть, мне не следовало приезжать». На вокзале в Клаузенбурге, прежде чем графиню успела встретить делегация аристократов, сотрудники Секуритате конфисковали ее имущество. Ее сумочку обыскали. «Смотрите, и правда “Хлородонт”!»
Слава богу, я нашел в кооперативном магазине несколько тюбиков окаменевшей пасты этой марки и даже липучку от мух со штампом «D. R. P.» – «Запатентовано в Германской империи».
Домой ее привезли на машине Секуритате. Шофер и фельдфебель перенесли ее в подвал и уложили на шезлонг. Тем временем офицер осмотрел комнату и чуланчик в передней, где я обитал летом. Вернувшись, я не досчитался двух книг: «Священного» Рудольфа Отто и «Голодного пастора» Раабе.