Я сижу по-турецки, забившись в свою утреннюю нору, и делаю то, что рекомендовал мне майор и чему я сам изо всех сил противился: я думаю о смелых девушках, о женщинах-подпольщицах и снова, и снова – об Аннемари. Гремят засовы. Вечерняя река, клен, взволнованная женщина рядом со мной, крик «Давай»! Я прыгаю… и ударяюсь головой о столик, который служит мне крышей. В этот час меня никогда еще не вызывали на допрос. Лицом к стене. «Налево кругом!» Солдат показывает на меня. Неужели на меня? Майор Блау хочет побеседовать со мной в такую рань? Надеюсь, что только о Фрейде и Адлере, о Гауссе и Бернулли… Или меня выпустят. Меня уже охватывает страх: куда же меня поведут… Ночной дежурный недовольно тащит меня вперед: «Осторожно! Одиннадцать ступеней вверх!»
Чей-то грубый голос приказывает: «Сними очки!» Снимаю очки. Из угла, где стоит письменный стол, на меня обрушивается волна света. Невыносимого света… Я поднимаю руку, закрываю лицо. Чей-то бестелесный голос взрывает тишину: «Что это ты себе позволяешь? Ты что, осмеливаешься поднять на меня руку? А ну убирайся за дверь. И не стой тут с идиотским видом».
Ослепленный, я ощупью пробираюсь к себе в угол. В потоке света чрезмерно резко выделяются очертания стола и стула. «Смотреть на меня!» Я пытаюсь различить фигуру говорящего, теряюсь в сияющем мареве. Голос не облекается плотью.
Глядя в источник ослепительного света прямо перед собой, я начинаю жаловаться:
– Меня надолго лишили медицинской помощи. Я плохо себя чувствую, я должен вернуться в клинику. Прежде всего я хочу поговорить с майором, который меня прежде допрашивал. Ему хорошо известно мое состояние.
Его имя я предпочитаю не называть.
– Не на того напал, с сегодняшнего дня я тебе рога-то пообломаю, – раздается резкий голос откуда-то из тумана. – Плохо тебе? Уж будь уверен, я позабочусь, чтобы тебе стало хуже некуда. Ты здесь не для того, чтобы благоденствовать, вроде буржуа на загородной вилле, как в прежние времена твоя семейка на курорте в Рорбахе, а для того, чтобы признаться в том, что вы, ты и твои дружки-бандиты замышляете против народно-демократической власти.
– Вы напрасно меня обвиняете, я ничего не знаю, – говорю я, обращаясь к слепящему свету.
– Вовсе нет, ты слишком много знаешь! И мы хотим узнать, что именно. И рано или поздно узнаем.
– Меня привезли сюда из клиники. Вы не можете рассчитывать на достоверность моих показаний.
– Это просто уловка, ты хотел нас обмануть. В ту субботу, когда мы тебя арестовали, там собирался пойти в кино со студенткой музыкальной школы Герлиндой Хертер.
Он произносит «Джерлиндой», и это само по себе ужасно. Еще хуже, что он это имя вообще произносит.
– Больные лежат в постели, – констатирует бестелесный голос. – Кстати, тебя обследует психиатр, знаменитый доктор Шейтан. Так что бросим этот пустой разговор. А тебе мы еще покажем, так что света белого невзвидишь!
Я слышу хлопок в ладоши, которым здесь вызывают караульного. Из светового водоворота на миг выныривают две руки, покрытые раскаленными добела волосками.
Солдат открывает дверь. Автоматически надвигает на лоб козырек фуражки. Едва я успеваю надеть очки, как он берет меня под руку и тащит прочь. Тьма словно компрессом окутывает мои истерзанные глаза. На дне моего сознания брезжит цитата из Библии: «…единый имеющий бессмертие, Который обитает в неприступном свете, Которого никто из человеков не видел и видеть не может»[75]. Я прихожу в себя во мраке «ниши для статуи святого». Когда меня приводят в камеру, на столе уже стоит обед.
– Через несколько дней меня обследует врач-специалист, а потом меня выпустят, – заявляю я егерю.
Я изо всех сил цепляюсь за эту мысль. Доктор Шейтан достаточно профессионален и смел, чтобы настаивать на моем освобождении. Однако я предчувствую, что сцена, разыгравшаяся сегодня утром, не сулит ничего хорошего. Эти световые эффекты, грубый тон…
Пока я расхаживаю туда-сюда по камере, егерь сидит на своей койке. Глаза у него покраснели, как будто он только что побывал на охоте в ветреную, ненастную погоду.
За ним приходили, пока меня не было в камере. Следователь в офицерском звании сообщил ему, что ему предъявлено обвинение и грозит срок от пяти до семи лет. У егеря на глазах выступили слезы:
– Значит, я увижу своих девочек, когда они уже вырастут и научатся дерзить.
– Ты бывший партиец, а воешь как старая баба, стыдись! – набросился на него лейтенант. – Смотри, вот здесь, на твоем стуле, вчера сидела восемнадцатилетняя девица, сражавшаяся против нас среди легионеров. Когда я сказал ей, что ее ждет смертная казнь, она рассмеялась и плюнула мне в лицо.
–
Спустя несколько дней меня показывают директору кронштадтской психиатрической больницы, но предварительно дежурный офицер посредством благодушных угроз дает мне понять, как себя вести.