С доктором Эусебиу Шейтаном я познакомился прошлым летом. Тогда я посетил его заведение вместе со своей тетушкой Паулиной, приехавшей из Германии.
Он принял нас лично. Усталые, слегка воспаленные глаза придавали его лицу выражение вселенской скорби. Тронутые сединой волосы курчавились на висках под высокой белой шапочкой. В городе он пользовался двусмысленной славой: одни восторгались им как духовным наставником, другие проклинали в полном соответствии с его фамилией: Шейтан – черт, дьявол, князь тьмы, шайтан.
Тетушка Паулина, которой исполнилось сто лет, хотела еще раз увидеть свой фамильный дом – виллу «Тубирози» на горе Шлосберг, где теперь в тесноте кое-как размещалась кронштадтская психиатрическая клиника. Только там она, прожившая столь долгую жизнь, изведала счастье, став третьей женой моего двоюродного деда Франца Карла Иеронима. Их брак, который продлился всего несколько лет, виделся тетушке непрерывным праздником, хотя ее супруг быстренько промотал все ее приданое. К тому же в Германии даме не хватало цыган и бродяг, нищих и босяков, старух, курящих трубки, и венгерских служанок, которые в узеньких переулках отплясывали чардаш со своими ухажерами-солдатами. По всему вышеперечисленному тетя Паулина мучительно тосковала в чистеньком, уютненьком, тихоньком Гаутинге, где жила в богадельне с видом на Штарнбергское озеро.
Я провожал ее на гору, овеянную для нее причудливыми воспоминаниями. Легко, словно облетевший одуванчик, возносилась она вверх по извивам дороги, в сером шелковом платье, в завязанном под подбородком чепчике с желтыми помпонами. В правой руке она держала раскрытый зонтик от солнца, через равные промежутки времени подрагивавший у нее в ладони, словно больная бабочка. Пальцы другой руки периодически конвульсивно сжимались, образуя птичью лапку.
Доктор говорил с нами по-немецки. Обнаруживая благовоспитанность, он избегал обязательного обращения «товарищ» и называл тетушку Паулину сударыней. Дважды он даже величал ее «госпожа фон Зилах». Меня тетя Паулина представила не как племянника, а как «внучатого племянника моего дорогого супруга, который развелся со мной и, к сожалению, умер».
Врач попросил разрешения обследовать престарелую даму. Хотя душевнобольные в принципе известны своей живучестью, он еще ни разу не сталкивался с тем, что дама столетнего возраста не только пешком поднимается на Шлосберг, но и помнит, что совершила такое восхождение. «Ведь тот, кто укрывается в клетке из стальных ли прутьев, из навязчивых ли идей, надежно, ха-ха! защищен от несчастий и бед, но постепенно теряет рассудок». Он спросил:
– Сударыня, у вас есть какие-либо жалобы на состояние здоровья?
– Конечно, – ответила тетушка Паулина.
– Например? – с любопытством осведомился врач.
– В настоящее время меня мучает зубная боль.
– Зубная боль? Сударыня, у вас остались собственные зубы?
– Один. И он ноет.
Врач благоговейно обработал этот уникальный экземпляр ваткой, пропитанной спиртом.
– А кроме этого?
– А в остальном умираю от скуки, только и делаю, что зеваю. Смертельная скука – вот недуг древних стариков. Нет ровесников, с которыми можно было бы ругаться до хрипоты, которым можно было бы вцепиться в волосы. Или по крайней мере поделиться воспоминаниями.
Врач попросил даму раздеться до пояса.
– К сожалению, вынуждена разочаровать вас, господин доктор. В сущности, у меня ничего не болит. Часто я с беспокойством спрашиваю себя, удастся ли мне умереть.
– Несомненно, сударыня.
Меня тетушка отправила вон из комнаты.
– Вид обнаженных женщин слишком возбуждает молодых мужчин.
Потом врач подтвердил:
– Удивительно! Нервные рефлексы и мыслительные способности, как у шестидесятитрехлетней!
– Когда пастор хотел на столетие моей тети произнести псалом, то запнулся. Тетушке пришлось подсказать, прошептать ему на ухо, – с гордостью добавил я.
– Идиот выбрал для меня, бездетной, сто двадцать седьмой псалом, к тому же обращенный к мужчине, – пояснила тетя и процитировала: «Блажен всякий боящийся Господа, ходящий путями Его! Ты будешь есть от трудов твоих: блажен ты, и благо тебе!»[78] – Она помолчала, а потом повторила, больше для себя: «Блажен ты, и благо тебе, надеюсь!» – и продолжила: – Мой муж ходил только по кривым дорожкам, хотя, возможно, это и были пути Господни. Но ел ли он от трудов своих? Да он никогда в жизни и пальцем не пошевельнул. Даже наше состояние уплыло у него из рук и перешло в чужие карманы. Ему даже шнурки завязывала горничная. Он только меня носил на руках вплоть до нашего забавного развода. А какой чудесный он был танцор! А обаятельный, никто и близко не мог с ним сравниться! Настоящий венгерский аристократ до мозга костей.
Тетушка Паулина сидела, держась абсолютно прямо, на обитом белой кожей табурете, а я тем временем застегивал ей платье на спине.