Как всякий истый холуй, Чернышев сподобился на жизнь достаточно долгую, не избежав и посмертного развенчания, а погодя и позора, сей фатально неизбежной участи большинства высших обладателей российской власти, портретами коих умильно любуются, гордятся, а после с наслаждением оплевывают: всегда запоздало и тоже по-холопски усердно, показно и ёрнически…
Зато Крекшину плевать на разряд, по которому выпустят из училища. Долой заботы о выгодах! Да здравствует удаль! В нас всех есть это, но в разной мере: пренебрежение своим будущим, точнее — успехом в продвижении, на что Крекшин ответил стишком:
Нас воспитали в брезгливости к самому слову «карьера». Сам звук этого слова коробит нас. Когда однажды капитан Зыков после вечерней переклички, распекая Вадима Остужева, проревел: «Карьеру делать нужно, но карьеристом быть нельзя!» — рота выпускников замерла. Как, карьера?! Мерзость какая!.. Я почувствовал, как все мы слились в нечто единое, враждебное и уже недоступное капитану: «Мы с планеты другой!» Сбыченно, недобро переглядывались мы. Ещё бы! Мы отказываемся принимать в обращении не то, чтобы суть, но и какую угодно словесную оболочку сего понятия. Нечто мерзкое, гнойное, возможное лишь за счёт обмана товарища и товарищества — за изнанкой любой карьеры! Для нас последняя степень допустимого усердия и прилежания в понятиях «службист» и «аккуратист» — это туповатое, но всё же честное самоограничение при исполнении обязанностей…
— Петя!
Я оглядываюсь: Санька Зензинов — «вицарь»[27] из 2-го взвода! Слон в погонах.
«Бывает же везуха, — думаю я, — у него уже с полгода усики! Да какие чёрные и густозавитые к уголкам рта! Ещё немного и их заставят сбрить… А я!?..»
— Ваши собираются… — говорит Санька, выставляя на обозрение клёши, растянутые до ширины юбки вполне упитанной женщины, но конец фразы я уже дослушиваю на бегу. Я успеваю: возле гвардии капитана толпятся наши. Гвардии капитан кивает мне.
Я командую:
— Взвод… в две шеренги, становись!.. Ряды-ы… вздвой!
— Ведите взвод, — предупреждает остальные команды и мой рапорт гвардии капитан.
— Слушаюсь!
Когда мне было четырнадцать, я встретил женщину, в которую влюбился сразу, только встретив её глаза и приняв всем телом её стать. Я видел её несколько минут, а в моём сердце она всегда.
Не знаю почему, но я назвал её Ангелом Печали.
Я берегу её образ, не допускаю никаких сравнений с нею, не делясь ни с кем.
Неземная грусть лежит на её лице. Я страстно верю, что мой поцелуй раскрыл бы её губы для улыбки и навсегда смыл печаль. И я увидел бы, как чудно преобразилось бы её лицо, как засветилось бы тихим счастьем. И я узнал бы, наконец, какой у неё голос… Какой же это голос! Моё воображение уже создало его. Он прекрасен! Уверяю вас, он даже лучше, чем прекрасен!
И если бы вы видели, какие у неё волосы! Эти густые тёмные струи до плеч, в которых путается, поблёскивая последней силой, весь дневной свет. Если бы вы видели её глаза! Пропасть, откуда нет возврата. А в молчаливых губах столько гордого достоинства и печали…
А узнал я всего одно через многие-многие случайные расспросы: зовут её К. Л. С.
Родина её — Волга, но не мой кадетский Саратов.
Два года назад 7 ноября, после парада, Мишка притащил в класс две бутылки водки. Где надыбал? На какие шишú? Мишка беспечен, но друзей и тайн не выдаёт. И вообще закон у нас беспощаден: в любом деле, даже неправом — не выдавать! Надо — бери часть вины на себя, но товарища — вызволи! Робкому в заступничестве за товарища — презрение на годы! Доносчиков у нас нет — выколотили кровавыми «тёмными». Никогда никто из нас не проговорится, даже если по ошибке понесёт наказание за чужие грехи!
— Чернильницы вон! — прокричал Мишель, потрясая бутылками.
— Вон! — завопили мы, сдирая белые нитяные перчатки, выданные на парад и ныне подлежащие сдаче.
